Книга Души моей палач, страница 46 – Ульяна Соболева

Лжёт. Она думала. Надеялась.

И я дал ей эту надежду.

А теперь разбиваю вдребезги.

— Хорошо. — Подхожу к двери. — Сегодня вечером явишься в тронный зал. Император созывает совет. Ты будешь прислуживать.

— Слушаюсь.

— И надень цепь.

Она застывает.

— Какую цепь?

— Ту, что носят рабыни. — Не смотрю на неё, когда говорю это. — Хочу, чтобы все видели твоё место.

Тишина такая тяжелая, что давит на плечи. Потом — тихий вздох.

— Как прикажете, ваше высочество.

Ухожу, не оборачиваясь. Не могу смотреть на её лицо. Боюсь, что если увижу слёзы, сломаюсь и вернусь.

А я не могу вернуться.

Потому что возвращение означает капитуляцию.

Тронный зал, вечер того же дня

Сижу по правую руку от отца-императора, окружённый придворными и военачальниками. Зал огромен — двадцать колонн из красного дерева поддерживают расписной потолок, где золотые драконы сплетаются с серебряными лисами. Факелы бросают танцующие тени на стены, украшенные шёлковыми гобеленами с изображениями великих побед династии.

Дядя Лэн Сыкун сидит напротив, и в его янтарных глазах удовлетворение.Он заметил моё настроение. Доволен.

Обсуждаем последствия покушения на охоте. Кто стрелял? Кто организовал? Следы ведут к клану демонов с северных гор, но я знаю — это ложный след. Настоящий враг ближе.

Намного ближе.

— Племянник, — голос дяди медовый, но с ядом, — ты слишком бледен. Может, стоило остаться в постели? С женой, например?

Придворные хихикают. Отец хмурится.

— Моё здоровье не твоя забота, дядя, — отвечаю ровно.

— Но твоя безопасность — моя. — Наклоняется вперёд. — Странное совпадение, что покушение произошло, когда рядом была только... человечка. Твоя жена.

Вот оно. Удар в самое уязвимое место.

— Ты намекаешь на что-то конкретное? — голос как лезвие.

— Просто удивляюсь её преданности. — Улыбка хищная. — Так быстро бросилась спасать. Словно знала, что случится.

Ярость вспыхивает — раскаленное железо в груди. Хочу прыгнуть через стол, вырвать ему глотку когтями. Как смеет он обвинять её?!

Но останавливаю себя.

Потому что знаю — это ловушка. Если защищу её, докажу правоту дяди: я слаб, зависим, неспособен править.

— Человечка, — говорю громко, холодно, — это просто инструмент. Удобный, временами полезный. Но не более того.

Дверь в дальнем конце зала открывается. Она входит.

И мир замирает.

На ней серое платье служанки, самое простое из возможных. Волосы заплетены так туго, что болит смотреть. А на шее...

Цепь.

Тонкая серебряная цепь с императорской печатью — знак рабства. То, что носят преступники и военнопленные. Унижение, видимое всем.

Я приказал ей это надеть.

Я.

Она идёт через зал с прямой спиной и высоко поднятой головой. Но вижу — вижу, как дрожат руки, сжимающие поднос с вином. Вижу, как она кусает губу, чтобы не заплакать. Вижу боль в каждом её шаге.

И это я причиняю ей эту боль.

Останавливается рядом с моим местом, опускается на колени. Голову не поднимает.

— Вино, ваше высочество, — шепчет.

Беру кубок, не глядя на неё. Пью. Вино как пепел на языке.

— Видишь, дядя? — говорю, пиная поднос так, что вино разливается на пол. — Просто рабыня. Ничего особенного.

Она не вздрагивает. Не плачет. Только наклоняется ниже, начинает вытирать пролитое вино краем платья.

Стоп.

Стоп, стоп, стоп!

Что я делаю? Зачем унижаю единственного человека, который заставил меня почувствовать себя живым?