Книга Души моей палач, страница 43 – Ульяна Соболева

Связан душами.

— Что это значит?

— Значит, что вы и принц... — она запинается, — вы больше, чем просто господин и слуга. Ваши души узнали друг друга.

— Это хорошо?

— Зависит от точки зрения. — Собирает свои инструменты. — Для вас это опасно. Каждый раз, когда будете касаться принца, будете делиться жизненной силой. Если слишком много отдадите... умрёте.

Слова падают как камни. Значит, каждое прикосновение к нему буквально отнимает у меня жизнь.

И что теперь? Не прикасаться больше никогда?

— Отдыхайте, — говорит лекарь, направляясь к двери. — Через несколько дней восстановитесь.

Остаюсь одна в темноте. Рука поднимается сама собой — смотрю на ладонь. Обычная рука, ничего особенного. Но она держала его жизнь в своих пальцах.

И я бы сделала это снова. Без колебаний.

За окном полная луна. Красивая, холодная, равнодушная к человеческим страданиям. Где-то там, в другом крыле дворца, он лежит с раной в боку. Чувствует ли он меня так же, как я чувствую его?

Наверное, нет. Он же не умеет чувствовать.

Или умел. Когда я касалась его.

Закрываю глаза, пытаюсь заснуть. Но сон не идёт. Вместо него приходят воспоминания о том моменте в лесу. О его крови на моих руках. О боли, которую почувствовали оба. О связи, которая стала ещё сильнее.

Мы связаны теперь не просто эмоционально. Мы связаны на уровне самой жизни.

Страшная мысль. И прекрасная одновременно.

Дрейфую между сном и явью, когда слышу звук. Тихий, осторожный — кто-то открывает дверь.

— Кто здесь? — спрашиваю, пытаясь сесть.

Фигура входит, закрывает дверь за собой. В лунном свете узнаю его силуэт.

Цзюе.

— Что вы здесь делаете? — шепчу. — Вам нельзя ходить!

— Не мог лежать там, — говорит он, подходя ближе. — Не зная, жива ли ты.

Садится на край кровати, и я вижу его лицо. Бледное, измученное, но живое. Глаза горят лихорадочным блеском.

— Вы должны отдыхать...

— Отдыхал три часа. Хватит. — Протягивает руку, касается моей щеки. — Как ты?

И снова эта вспышка. Связь активируется от прикосновения — я чувствую его боль от раны, усталость, облегчение от того, что я жива.

А он чувствует меня. Всю мою слабость, весь страх, всю любовь...

Нет. Он не должен чувствовать любовь.

Но уже поздно. Вижу в его глазах понимание.

— Ты любишь меня, — шепчет он потрясённо. — Боже, ты действительно любишь меня.

— Я... — не знаю, что сказать. Отрицать бесполезно. Он почувствовал.

— Почему? — спрашивает он, и голос ломается. — Почему любишь того, кто причинил тебе столько боли?

— Не знаю, — отвечаю честно. — Может быть, потому что вижу того, кем вы могли бы быть. Или потому что понимаю вашу боль.

— Или потому что ты сошла с ума.

— Возможно.

Он убирает руку, и связь обрывается. Молчит долго, смотрит в окно.

— В лесу, — говорит наконец, — когда ты держала раны... я почувствовал боль. Настоящую, физическую боль.

— Знаю. Простите...

— Не извиняйся. — Поворачивается ко мне. — Знаешь, что это значит? Впервые за двадцать лет я почувствовал боль. И это было... прекрасно.

— Прекрасно? — не понимаю.

— Потому что боль означала, что я жив. Что могу чувствовать не только твои прикосновения, но и всё остальное.

Слёзы жгут глаза.

— Значит, проклятие ломается?

— Не знаю. Но знаю одно — ты изменила меня. Навсегда.

Берёт мою руку, переплетает пальцы с моими. Боль от раны пульсирует через связь, но он не отпускает.