Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 92 – Нина Георге

Он вдруг ощутил острое желание хватать жизнь обеими руками, пока время не помчалось еще быстрее. Он не хотел больше мучиться жаждой, он хотел быть свободным и безбрежным, как море, полноводным и глубоким. Его обожгло тоской по друзьям. Ему захотелось любить. Вновь ощутить в себе Манон, почувствовать, как она колышется в нем бессонным прибоем, как она сливается с ним. Манон изменила его навсегда — к чему отрицать это? Благодаря ей он стал тем мужчиной, которому Катрин позволила приблизиться к себе.

Жан Эгаре вдруг отчетливо осознал, что Катрин никогда не займет место Манон.

Она заняла свое собственное место.

Не более и не менее почетное — просто другое.

Ему вдруг так захотелось показать Катрин все свое море!

Они молча смотрели, как Макс и Элайя поцеловались.

Жан знал, что они больше не будут говорить о своих обманах и иллюзиях. Все самое главное уже было сказано.

Прошла неделя.

Они постепенно, исподволь, на ощупь, осторожно ознакомили друг друга с главными вехами своей жизни. Сальваторе, «наглая рожа», — плод мимолетной преступной связи его матери, уборщицы, с женатым учителем. Жан — дитя строптивой любви между ремесленником, типичным представителем прекариата, и аристократкой с университетским образованием. Макс — последняя попытка протухшего брачного союза между бывшей конформисткой и разъеденным несбывшимися мечтами и горькими разочарованиями мелким лавочником.

Они продавали книги, устраивали чтения для детей, оплатили романами услуги настройщика пианино. Они пели и смеялись. Жан позвонил родителям. Потом набрал номер консьержки дома № 27. Но никто не ответил, хотя он насчитал двадцать шесть гудков.

Отца он спросил, что тот чувствовал, когда вдруг неожиданно превратился из любовника в отца.

Жоакен Эгаре непривычно долго молчал. Потом Жан услышал сопение и шмыгание носом.

— Ах, Жанно… Стать отцом — это… все равно что подвести черту под своим собственным детством, раз и навсегда перевернуть эту страницу. Ты как будто только в этот момент понимаешь, что значит быть мужчиной. На тебя вдруг нападает страх, что теперь все твои слабости вылезут наружу, потому что отцовство потребует от тебя больше, чем ты можешь… Я постоянно испытывал потребность заслужить твою любовь. Потому что… я так любил тебя!.. Так любил…

После этого они оба засопели и зашмыгали носом.

— Послушай, Жанно, а чего это ты вдруг спросил об этом? Не хочешь ли ты сказать, что ты…

— Нет.

К сожалению. Маленький Макс и маленькая воительница, мадемуазель Упрямство. Это было бы здорово! Если бы да кабы…

Слезы, выплаканные на берегу Алье, словно расчистили в нем место. И в это освободившееся пространство он мог теперь поместить запахи. Прикосновения. Любовь своего отца. И Катрин.

Ко всему этому он мог присовокупить и симпатию к Максу и Кунео, и красоту этой земли. Под обломками печали он обнаружил в себе место, где могут жить бок о бок умиление и радость, нежность и осознание того, что для многих ты — человек, достойный любви.

Тем временем, пройдя по Центральному каналу, они достигли Соны, где попали в сильную бурю.

Черное, грохочущее, распоротое молниями бургундское небо тяжело нависло над землей между Дижоном и Лионом.

Царивший внутри «Лулу» мрак, напоминавший темное чрево кита, поглотившего пророка Иону, освещали фортепианные концерты из произведений Чайковского. Макс, отважно цепляясь ногами за пианино и не обращая внимания на бортовую качку, наяривал баллады, вальсы и скерцо.