Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 67 – Нина Георге

Он так много знает, он — мужчина, который умеет так самозабвенно любить. Он живет, когда любит. Когда любят его, он теряется. Может, именно поэтому он сам воспринимает себя таким неловким?

Он и сам не знает, что таит в себе его тело! Печаль, страх, веселье — только где все это прячется? Я прижимаю ладонь к его солнечному сплетению: «Здесь у тебя волнение? Стартовая лихорадка?» Дую ему на низ живота: «А здесь мужское начало?» Кладу пальцы ему на шею: «А здесь слезы?»

Его тело — замерзшее, парализованное.

Однажды вечером мы пошли на танцы. Аргентинское танго.

Ужас! Жан смущенно двигал меня туда-сюда, школярскими, заученными на танцевальных курсах движениями, как истукан, манипулируя одними руками. Он хоть и присутствовал, но существовал сам по себе, а его оболочка отдельно.

Нет, этого не может быть! Только не он! Он другой — не такой, как мужчины севера, Пикардии, Нормандии или Лотарингии, страдающие жутким бесплодием души. Что, впрочем, многие парижанки находят эротичным; как будто это особое сексуальное достижение — разбудить в мужчине крохотное чувство! Под холодностью они надеются обнаружить какую-то особенно жгучую, звериную страстность — такую, что он, вскинув их на плечи, потащит за ближайший угол и пригвоздит к полу…

Нам пришлось прервать эти танцевальные судороги, мы пошли домой, обходя молчанием неприятную тему. Он был очень ласков во время этой игры в кошки-мышки. Отчаянию моему не было границ: если я не могу с ним танцевать — что же мне тогда с ним делать?

Я — тело. Я чувствую жар внизу живота, когда испытываю желание, моя грудь покрывается потом, когда я испытываю унижение, а в моих пальцах живет страх перед собственной отвагой: они дрожат, когда я хочу кого-нибудь защищать и бороться. Если же я испытываю страх перед конкретными вещами, такими как, например, этот узел, который они обнаружили у меня под мышкой и хотят удалить с помощью какой-то биопсии, — тут я теряюсь и в то же время как-то странно успокаиваюсь. Растерянность заставляет меня хвататься за разные занятия, а спокойствие убивает во мне всякое желание читать серьезные книги или слушать серьезную, настоящую музыку. Мне хочется лишь одного — просто сидеть и смотреть на этот осенний свет, как он струится на желто-красные листья, мне хочется вычистить камин, хочется лечь и уснуть, чтобы погасить эти опостылевшие, растерянные, пустые, глупо скачущие мысли. Да, когда мне страшно, я хочу спать — так душа спасается от паники.

А он, Жан? Он пользуется своим телом как вешалкой на колесиках, на которую вешает свои рубашки, брюки и пиджаки.

Я встала, он пошел за мной — я влепила ему пощечину. Жжение в ладони, как будто я схватилась за что-нибудь горячее.

— Ты что?.. — сказал он. — Что с тобой?

Я дала ему еще одну пощечину. Острая боль в пальцах, как от горячих углей.

— Перестань думать! Чувствуй!.. — крикнула я.

Я подошла к проигрывателю и поставила «Либертанго». Аккордеон — как удары бича, щелчки хлыста, треск сучьев в огне. Пьяцолла и скрипки, хмельные, сорвавшиеся с цепи.

— Нет, я… не могу.

— Можешь! Танцуй! Танцуй то, что ты сейчас чувствуешь! Что ты чувствуешь?

— «Что, что»! Злость! Ты ударила меня, Манон!

— Вот и танцуй злость! Выбери себе в этой музыке инструмент, отображающий твое чувство, и следуй ему! Держи меня так, как ты на меня злишься!