Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 30 – Нина Георге

Она слепила из мякиша своими маленькими тонкими пальцами морского конька и вставила ему глазки из горошинок перца.

— Я была скульптором, — сказала она и протянула Эгаре морского конька. — Когда-то. Мне сорок восемь лет, и я начинаю учиться всему заново. Не помню, сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз спала со своим мужем. Я была верной дурой и потому жутко одинокой, такой одинокой, что если вы вздумаете проявлять ко мне участие и великодушие, то я вас просто укушу. Или убью. Потому что терпеть этого не могу.

Эгаре с удивлением смотрел на себя со стороны: он с такой женщиной, один, за закрытой дверью…

Позабыв обо всем на свете, он с таким жадным любопытством рассматривал лицо Катрин, ее голову, словно собирался залезть внутрь и узнать, что там есть еще интересного.

У Катрин были проколоты уши, но серьги она не носила. («Те серьги с рубинами теперь носит его новая пассия. Жаль, я бы с таким удовольствием швырнула их к его ногам».) Иногда она касалась пальцами ямки на шее, словно искала что-то. Возможно, цепочку, которую теперь тоже носила другая.

— А чем занимаетесь вы? — спросила она.

Эгаре рассказал ей о своей «Литературной аптеке»:

— Пузатая баржа с камбузом, ванной, двумя койками и восемью тысячами книг. Отдельный мирок.

И игрушечное приключение, как и всякое другое судно, прикованное к берегу. Но этого он не сказал.

— И посреди этого мирка — король, мсье Эгаре, литературный фармацевт, выписывающий лекарства от любовных мук.

Катрин показала рукой на пакет с книгами, которые он принес ей накануне вечером:

— Кстати, помогает.

— А кем вы хотели стать, когда были девочкой? — спросил он, чтобы скрыть охватившее его вдруг смущение.

— О, я хотела стать библиотекарем. И пиратом. Ваш «книжный ковчег» — как раз то, что мне было нужно. Днем я бы добывала из книг все тайны и сокровища мира.

Эгаре слушал ее с растущей симпатией.

— А ночью отнимала бы у злых людей все, что они выдурили у добрых своим враньем. И взамен оставляла бы им одну-единственную книжку, которая бы их просветила, пробудила в них раскаяние и превратила их в добрых людей — ну и так далее… Естественно, а как же иначе! — Она рассмеялась.

— Все верно, — подтвердил он ее иронию.

Ведь это единственное трагическое свойство книг: они действительно изменяют людей. Но только не злых. Эти не становятся хорошими отцами, любящими мужьями, добрыми, преданными подругами. Они остаются тиранами, продолжают мучить своих сотрудников, детей, собак, радуясь унижению своих жертв, непримиримые в мелочах, трусливые в серьезных ситуациях.

— Книги были моими друзьями, — сказала Катрин, охлаждая бокалом с вином раскрасневшуюся от кухонного жара щеку. — Мне кажется, я все свои чувства взяла из книг. В них я любила, смеялась и узнала больше, чем за всю свою внекнижную жизнь.

— Я тоже, — пробормотал Эгаре.

Взгляды их встретились, и это произошло как-то очень просто и естественно.

— А что, собственно, означает это «Ж.» в вашей записке? — спросила Катрин внезапно потеплевшим голосом.

Он не сразу смог ответить: ему пришлось прокашляться.

— Жан… — произнес он почти шепотом непривычно заплетающимся языком: настолько чужим стало для него это слово. — Меня зовут Жан Альбер Виктор Эгаре. Альбер — в честь моего деда по отцовской линии. Виктор — в честь моего деда по материнской линии. Моя мать — преподаватель, ее отец Виктор Бернье был токсикологом, социалистом и мэром. Мне пятьдесят лет, Катрин, и в моей жизни было очень немного женщин, еще меньше тех, с которыми я спал. Одну из них я любил. Она ушла от меня.