Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 27 – Нина Георге

— Да. Он каждый раз спрашивает ее про мужа. А ее это бесит.

— Знаю, Жанно. Он мой хороший приятель, этот Коко, из нашей тройки, классный игрок.

Жоакен ухмыльнулся.

— Мама спрашивает, умеет ли твоя новая подружка готовить, или ты четырнадцатого июля будешь обедать у нее?

— Передай своей матери, что моя так называемая новая подружка прекрасно готовит, но у нас с ней есть и другие занятия, кроме еды.

— Мне кажется, будет лучше, если ты сам скажешь это маме.

— Я могу сказать это мадемуазель Бернье как раз четырнадцатого июля. Что ни говори, а готовит она неплохо. Наверняка будут мозги с языком.

Жоакен затрясся от смеха.

С тех пор как его родители развелись, Жан Эгаре каждую субботу навещал отца, принося с собой мускат и различные вопросы от матери. А по воскресеньям он ходил к матери и передавал ей ответы бывшего супруга, а также сбалансированный отчет о его состоянии здоровья и актуальных параметрах его личной жизни.

— Дорогой мой сын, женщина, выходя замуж, автоматически пожизненно становится своего рода системой контроля. Ты следишь за всем: что делает муж, как он себя чувствует. А позже, когда появляются дети, ты отвечаешь и за них. Ты превращаешься в надзирательницу, служанку и дипломата в одном флаконе. И это не кончается с такими банальными переменами, как развод. О нет, любовь, может, и проходит, но забота остается.

Эгаре и его отец прошлись немного вдоль канала. Жоакен, ниже ростом, прямой, широкоплечий, в лилово-белой клетчатой рубашке, провожал огненным взором каждую женщину. На светлых волосках его жилистых рабочих рук весело плясали солнечные искорки. Ему было семьдесят пять, но держался он как двадцатипятилетний, насвистывал шлягеры и пил столько, сколько хотел.

Мсье Эгаре шел рядом с ним, глядя в землю.

— Ну ладно, Жанно, — сказал вдруг отец. — Как ее зовут?

— Что? Кого? По-твоему, это обязательно должна быть женщина, папа?

— Это всегда женщина, Жанно. Ничто другое не может выбить мужчину из колеи. А ты выглядишь так, как будто тебя не выбили, а вышибли из колеи.

— Это у тебя, возможно, все зависит от женщины. А чаще — сразу от нескольких.

Жоакен мечтательно улыбнулся.

— Да, я люблю женщин, — сказал он и достал из кармана рубашки пачку сигарет. — А ты разве нет?

— Ну почему же? Люблю, но… как-то…

— «Как-то»? Это как? Как слон слониху?

— Перестань. Поговорим лучше о лошадях.

— Хорошо, сынок, как скажешь. У женщин и лошадей много общего. Хочешь знать, что именно?

— Нет.

— Ну, так вот. Если лошадь говорит «нет», значит, ты просто неправильно сформулировал вопрос. То же самое с женщинами. Не надо спрашивать ее: «Поужинаем вместе?» Лучше спросить: «Что тебе приготовить?» Может она на это ответить «нет»? Нет, не может.

Эгаре чувствовал себя мальчишкой. Отец и в самом деле принялся просвещать его относительно женщин.

А что мне сегодня вечером приготовить Катрин?

— Вместо того чтобы шептать им на ухо, как лошадям: мол, ложись, женщина, надевай свою сбрую, надо самому внимательно их слушать. Слушать, что они хотят. А они, в сущности, хотят быть свободными и летать над землей.

Катрин, похоже, сыта по горло наездниками, которым только и надо, что выдрессировать ее, а потом списать в резерв.

— Чтобы обидеть их, достаточно одного-единственного слова, нескольких секунд, одного глупого нетерпеливого удара хлыстом. А на то, чтобы вернуть себе их доверие, уходят годы. А иногда на это и жизни не хватит.