Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 84 – Валери Овчинникова

— Ты дал Олегу деньги на мою пекарню? — спрашиваю я.

Он молчит.

И этого достаточно.

— Ты дал Олегу деньги на мою пекарню? — спрашиваю я.

Андрей молчит.

И этого достаточно.

Мне даже не нужно, чтобы он кивнул. Не нужно объяснение. Не нужно искать вторую страницу договора, где, может, окажется, что я неправильно прочитала. Не неправильно. Там всё черным по белому. Олег Соколов занял у Андрея Лаврова деньги на стартовые вложения в проект пекарни для Марины Соколовой.

Для меня.

Для моей пекарни.

Для мечты, которую я все эти годы считала своей до последней крошки.

Я стою в его рубашке, босая, после ночи, которую сама выбрала, и вдруг чувствую себя не женщиной, а дурой в чужом сценарии. Опять. Только вчера я доказывала себе, что хочу Андрея не из благодарности, не из слабости, не потому, что он появился с юристами и кофе. А сейчас передо мной лежит бумага, где его деньги стоят в самом начале моей пекарни. Не рядом. В основании.

Жизнь вообще очень любит подсовывать документы в момент, когда ты без белья и без брони.

— Марина, — говорит он.

— Нет.

Голос выходит тихий. Не злой даже. Хуже. Пустой.

Я подхожу к столу и беру папку. Андрей делает шаг, но останавливается. Правильно. Сейчас любой его шаг я приму за давление. Даже если он просто хочет закрыть окно.

В папке договор займа, график платежей, расписки, копии переводов. Все аккуратно. Даты. Суммы. Подписи. Олег брал деньги двенадцать лет назад. Возвращал четыре года. Не всегда вовремя, судя по письмам. Потом закрыл долг полностью. Андрей хранил документы. Конечно хранил. Он бизнесмен, а не мой бывший муж, который договоры держал в сейфе рядом с чужими планами.

Я переворачиваю последний лист.

«Заем погашен полностью».

Дата — восемь лет назад.

То есть текущего долга нет.

Какое счастье. Можно выдохнуть, правда? Мужчина, с которым я переспала ночью, не владеет моей пекарней. Он всего лишь дал деньги на ее рождение, а я двенадцать лет об этом не знала. Ничего страшного. Нормальное утро после «просто секса».

— Ты собирался сказать? — спрашиваю.

— Да.

— Когда? После второго раза? После развода? После свадьбы? Или когда Олег сам бросил бы мне это в лицо?

Он вздрагивает. Не сильно, но я вижу.

— Я должен был сказать раньше.

— Да.

Одно слово. Хорошее. Точное. Не требует пояснений. Да, должен был.

Я закрываю папку.

— Почему не сказал?

Андрей проводит рукой по лицу. Сейчас он впервые за все эти дни выглядит не собранным до конца. Не спокойным, не правильным, не человеком, который всегда знает, куда поставить границу и когда подать воду. Мужчина. Уставший. Ошибшийся. Слишком поздно пойманный на старой правде.

— Тогда, двенадцать лет назад, Олег пришел ко мне сам. У вас не хватало стартовых денег. Банк давал плохие условия. Он сказал, что ты откажешься, если узнаешь, что деньги от меня.

— И ты согласился молчать.

— Да.

— Почему?

— Потому что хотел, чтобы у тебя была пекарня.

Больно.

Не грязно, не подло, не мерзко, как у Олега с Вероникой. А именно больно. Потому что я слышу в этом не манипуляцию. Слышу ту самую старую любовь, которую он носил четверть века. И от этого хуже. Злиться на мерзость легче. Злиться на добро, сделанное за твоей спиной, сложнее. Но я злюсь.

— Ты хотел, чтобы у меня была пекарня, — повторяю. — А спросить меня не хотел?