Книга Гувернантка. Личная тайна его превосходительства, страница 108 – Полина Никитина

— Никогда не поздно, папенька, – я благодарно кивнула и положила томик рядом с узелком, в котором лежали пряники для Даши и его превосходительства. – Чудеса случаются в любом возрасте.

Георгий Александрович поцокал языком, но спорить не стал. Мы выпили по чашке крепкого чая, приятно пахнущего травами и немного дымком. Пряник оказался на удивление вкусным! Мягкий, с лёгким привкусом мёда, имбиря, да с хрустящей глазурью на верхушке.

Несмотря на жаркие возражения папеньки, я-таки всучила ему конверт с ассигнациями. Правда, Георгий Александрович безапелляционно заявил, что к моим деньгам и не притронется, оставит мне на приданое.

Я же не стала с ним спорить. Иначе вовсе вернёт и от новых конвертов откажется.

Глянув в окно, я заторопилась. Сумерки ещё не наступили, но солнце неуклонно катилось к линии горизонта:

— Мне пора, папенька. Дмитрий Александрович настоятельно просил вернуться до темноты, да и в баньку хочется успеть.

Георгий Александрович вздохнул, но спорить не стал. Только ссутулился, став ещё пониже ростом.

— Провожу тебя, дочка, – произнёс грустно.

Я не стала с ним спорить.

Сунула книгу под мышку, взяла узелок, и мы вдвоём направились вниз по скрипучей лестнице. Георгий шёл впереди, я следом, но на полпути он вдруг остановился и обернулся.

— Неправ я был, Оленька, – сказал тихо, едва не прошептав. – Прости старика глупого. Тебе эта служба в доме его превосходительства идёт исключительно на пользу. Наконец-то в твоих глазах я вижу жажду жизни, а не отчаяние с безнадёгой. Красавицей стала. Румяная, здоровая…

Он осёкся, глядя на меня влажными глазами, но всё же сумел закончить фразу:

— Вся в матушку.

Я порывисто обняла его, чувствуя как слова встают в горле плотным комом. Хоть мы и знакомы меньше двух недель, но чем дольше я его знаю, тем сильнее размываются границы.

Папенька он мой.

Самый настоящий.

И позабочусь я о нём, как о родном.

“Сперва его жизнь устрою, а потом уже и о себе подумаю, – решила я, и на душе приятно потеплело. – Первым делом – новая квартира, потом одёжку справим хорошую, а после и женщину ему найдём добросердечную и заботливую. Иначе он один зачахнет.”

Мы уже спускались на крыльцо, когда с улицы донёсся встревоженный голос Агафьи Захаровны:

— Георгий Александрович! Георгий Александрович!

Рядом с румяной соседкой я снова заметила ту дородную мещанку. Та, завидев папеньку, взмолилась:

— Георгий Александрович, подсобите, ради бога!

— А что случилось-то, Пелагея Семёновна? – спросил тот, подходя ближе.

— Да подвал у нас! – запричитала мещанка. – Уже сутки там что-то шуршит и бренчит. Сперва уж решила, что крысы, но разве они так шумят? А я до смерти боюсь этой живности! Гляньте, пожалуйста, может пёс бездомный пробрался?

— Отчего ж не подсобить, коль могу быть полезен, – кивнул Георгий.

Мне бы уйти, но интуиция неприятно кольнула под рёбрами.

— Папенька, – прошептала я, положив руку ему на плечо. – Может, не надо, а? Авось там не зверь, а человек нехороший? Бродяга какой? Они же селятся в подвалах от безысходности. Давайте лучше позовём околоточного?

Георгий лишь отмахнулся:

— Зачем важных людей беспокоить по пустякам? Мы – люди простые, сами управимся. Ведите, Пелагея Семёновна.

Мы прошли за дом в небольшой дворик. В углу, у самой стены темнела грубая деревянная дверь, окованная почерневшим железом. Вниз вели четыре скользкие каменные ступени с островками наледи. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладко-тошнотворным, похожим на запах разложения.