Книга С праздником! 8 Марта. Рассказы о любви, страница 38 – Елена Арсеньева, Дарья Донцова, Юлия Набокова, и др.

Боба смотрит на меня, Боба улыбается. Он ждёт, пока я закончу печатать.

В самолёте тоже никто не празднует. Состав у нас интернациональный. Иностранцы не знали, а наши устали. Так что 8 Марта, помимо того, что часовым поясом сменилось уже на девятое, спокойно сошло на нет.

Какой ты нежный, Боба, почему ты так смотришь, почему тебе хочется верить? Сколько женщин разбили себе сердца и поломали жизни, уверовав в то, что возможна жизнь за каменной стеной, если кто-то из твоих, Боба, собратьев, пообещал или внушил им это? Как надо вывернуться, чтобы поддерживать твоё желание быть этой стеной и оплотом счастья? Где взять такой ум и талант?

Нет у меня ответа. Я тебя люблю, а себе не верю. Я готовлюсь, что ты во мне разочаруешься, я не умею бросаться с головой в омут любви и не бояться.

Но у меня есть норка, туда я уползу.

Выключаю айфон.

Дай руку, любовь!

За стеной уже начали праздновать. Тянуло жареной курицей, слышался звон посуды, добродушное гудение мужских голосов, женский смех. Слов, к счастью, было не разобрать, но время от времени до Соколова вполне отчётливо доносилось: «Ну, за женщин, что ли!» Потом пили за любовь. И снова за женщин. И опять за любовь. Каждый тост сопровождался приглушённым звуком отодвигаемых стульев – складывалось ощущение, что у соседки Светки пировал целый гусарский полк. Соколов гонял по тарелке два остывших пельменя и не без раздражения размышлял о нелепости происходящего. Всё, всё нелепо. И курица эта, которую, судя по горьковатому запаху, Светка явно спалила. И грохочущие стулья. И однообразные тосты. «А главное, сами-то вы понимаете, – мысленно вопрошал собравшихся Соколов, – по какому поводу веселье? Вы что тут все, как один, члены всемирного союза имени Клары Цеткин? Или живёте по заветам матери нашей, Розы Люксембург? Нет, ну правда, что за идиотизм напиваться исключительно в честь того, что кого-то из нас однажды угораздило родиться с иным набором хромосом?! – Соколов и сам не заметил, как начал разговаривать с пельменями. – И Светка хороша. Четвёртый десяток разменяла, а как была дурой, так ею и осталась. Рада уши под лапшу подставлять. Раз в год ей споют, какая она умница-раскрасавица, а всё остальное время она будет белугой выть: где вы, нормальные, не одноразовые мужики?!»

Когда званый ужин у соседки достиг кульминации и нестройный хор затянул что-то жалостливое о спрятавшихся ромашках и поникших лютиках, Соколов резко встал и выбросил холодные пельмени в мусорное ведро. Открыл холодильник, достал банку пива. Дважды встряхнул зачем-то и поставил на место – утром выходить на дежурство, вставать ни свет ни заря. А даже если бы и не вставать – ни сегодня, ни завтра он не будет употреблять из принципа.

— Потому что 8 Марта, – громко заявил Соколов в пустоту, – не праздник вовсе, а сплошное недоразумение.

«Надежда – мой компас земной», – это было последнее, что он услышал, плотно закрывая за собой кухонную дверь.

Войдя в комнату, Соколов не стал зажигать свет, а тут же лёг на с утра ещё не заправленный диван. Завёл будильник на пять часов. Закрыл глаза. И тут же их снова открыл. Зараза! Завтра ведь белая рубашка нужна, совсем из головы вылетело. Соколов зажёг свет и долго перебирал вешалки в шкафу. Много чего интересного нашёл – костюм, который мать ему шила почти двадцать лет назад для школьного выпускного, замасленный комбинезон – в нём он когда-то валялся под машинами в автомастерской, прожжённую в нескольких местах ветровку для горных походов и ещё кучу всякого исторического барахла. Но форменной парадной рубашки нигде не было. Шлёпая босыми ногами по давно не мытому полу, пошёл в ванную. Вытряхнул корзину с грязным бельём – так и есть, вот она, родимая, лежит – печалится. Воротник и манжеты, правда, с лёгкой траурной каймой. И вообще, вид у рубашки несколько помятый, ну да бог с ней, из-под куртки всё равно толком ничего не видать.