Книга Сестра милосердия, страница 148 – Мария Воронова

Она кивнула.

— А вы не сердитесь, что я тогда вас прогнала, а сама, получается, тоже служила новому режиму?

— Честно признаться, я мало думал о ваших политических взглядах, — хмыкнул Воинов, — мне просто казалось, что вы очень несчастны. Что с вами случилось что-то очень плохое. Скажите, это правда?

Она покачала головой. Константин Георгиевич очень мягко заглянул ей в глаза:

— Вы можете во всем мне признаться. Я же почти ничего не знаю, как вы жили все эти годы… Все крутится вокруг моей персоны с этой дурацкой болезнью. Не очень-то красиво, верно?

Да, она может рассказать Воинову обо всем. В том числе и о том, что случилось во время ареста. Константин Георгиевич ее утешит, а потом… Он не сможет относиться к ней так, как раньше. Жалость приведет за собой презрение, а презрение — неприязнь. Тем более сильную, что ему придется убеждать себя в том, что она не виновата в своем позоре, и все такое.

— На мою долю выпало не больше несчастий, чем на долю других представителей угнетающих классов, — нарочито весело сказала она, — всем нам пришлось тяжело. Пожалуйста, если вы меня простили, не будем вспоминать… Я сама не знаю, какой бес в меня тогда вселился. Правда! Мне так стыдно, что просто ужас, но объяснить я ничего не могу.

Константин Георгиевич протянул ей ладонь с согнутым крючком мизинцем, детский символ примирения. Элеонора со смехом подала свою руку.

Кажется, Николай Владимирович еще не успел растрепать, что она сидела. И Воинов не должен об этом узнать! А с другой стороны… Он красный командир, хоть и медицинской службы. Сейчас, пока болеет, она просто сиделка, и все, а потом? Как политическое управление посмотрит на то, что военврач дружит с княжной, репутация которой запятнана тюремным заключением?

Вдруг Элеонора подумала, что смотрит слишком далеко. Что будет, когда Воинов поправится? Захочет ли он с ней вообще общаться? И прекрасный летний день внезапно потускнел…

Как только Константин Георгиевич смог сам, без ее поддержки выходить в коридор, он попросился в общую палату. Знаменский уговаривал, мол, для доктора всегда можно сделать некоторые поблажки, но Воинов со смехом парировал, что, лежа в палате для тяжелых, так и будет чувствовать себя больным и никогда не поправится. «Наверняка есть пациенты, которым это теперь нужнее, чем мне. А для работы над монографией, профессор, вы можете вызывать меня в свой кабинет».

И Знаменский уступил, взяв с Воинова страшную клятву ни при каких обстоятельствах не обсуждать с соседями по палате их болезни и советов не давать. Если Константин Георгиевич почувствует, что медицинские мысли его просто распирают, пусть обращается к Калинину или непосредственно к нему. «Мне тут пятая колонна не нужна!» — патетически воскликнул профессор.

Палата, куда перевели Воинова, оказалась большим залом с таким количеством кроватей, что Элеонора не смогла их сосчитать. Находиться теперь при Константине Георгиевиче неотлучно было неловко, да, строго говоря, ему больше и не требовался постоянный уход.

Теперь она приходила только в приемные часы, с пяти до семи вечера в будние дни и с одиннадцати до часу по воскресеньям. Отпуск как раз подошел к концу, она вышла на работу. По счастливому стечению обстоятельств штат операционных сестер был полностью набран, никто не болел, и старшая назначила ей одно дежурство в три дня. Это было очень удобно, Элеонора успевала и поработать, и навестить Воинова, и приготовить ему диетическую еду, и постирать, и съездить в лес. Да, ей пришлось стать ягодницей, ведь всем известно, что в землянике и чернике содержится больше всего витаминов, так необходимых для выздоровления.