Книга Новая сестра, страница 146 – Мария Воронова

Овсянникова действительно была фантастически тупая девушка. Но она не стучала на своих товарищей.

Катя понимала, что если она хочет по-настоящему уцелеть, то и стучать придется по-настоящему. Благородный агент, который не сдает свое окружение, – это миф, который быстро уничтожает тех, кто в него поверил. Если она согласится, то будет не единственной доносчицей в академии, и обязательно найдется тот, кто настучит о том, что она не стучит.

И тогда она отправится в лагерь уже не просто за агитацию, а за участие в террористической организации.

Придется честно докладывать обо всех неосторожных словах, что порой срываются с языка самого правоверного человека, уставшего от трудного быта, о политических анекдотах, опасных, но таких смешных, что невозможно удержаться и не пересказать, о том, кто куда ходит и с кем встречается. А когда совесть замучает, она будет утешать себя тем, что они сами виноваты, зачем распускают языки, что органы и без ее доносов все равно бы все узнали, а не узнали бы, так придумали.

Слабые аргументы, слабое утешение, но альтернатива какая? Чистая совесть будет оплачена Таточкиной жизнью. Бабушка держится, храбрится, но надо смотреть правде в глаза – ссылки она не перенесет, в чем в чем, а в этом Владик прав на сто процентов. Тяжелая дорога, а главное, смена климата, станут для нее губительными. Если бы хоть знать, что они поедут в ссылку вместе, но, кажется, такая привилегия предоставляется только мужу и жене. И потом, Катю, наверное, отправят в лагерь, в назидание другим чистоплюям.

Катя мучительно колебалась, не зная, какое решение принять. Пожертвовать двумя жизнями ради чистой совести или пожертвовать совестью ради того, чтобы Таточка жила?

Самое страшное, что посоветоваться с ней было невозможно, это все равно что сбросить свой крест на чужие плечи. Нет сомнений, что Таточка скажет: «Тебе жить, так что меня не учитывай!» А может, и нет, страх за внучку пересилит, и она вместе с Владиком потребует, чтобы Катя соглашалась. Возьмет грех на душу, скажет «Сделай это ради меня, последние дни я хочу дожить в Ленинграде…» Хотя ей неважно, где дожить, главное, снять груз с внучкиной совести.

Катю кидало из стороны в сторону, как всегда, когда не удается принять решение. Недаром Константин Георгиевич говорит, что ничего нет хуже, как оставлять больного под наблюдением. То ли брать в операционную, то ли вести консервативно, склоняешься то к одной тактике, то к другой, и везде тебе мерещатся всякие ужасы, так что к исходу ночи ты уже не слишком-то и понимаешь, что с пациентом происходит в реальности. Иногда, говорит он, лучшее решение то, что принято быстро.

У нее, похоже, именно такая ситуация. Выхода нет что тут, что там, но пока она колеблется, может пошатнуть положение других людей. Например, откажется сотрудничать, ее заберут в лагерь, а потом та же Татьяна Павловна вспомнит, что она с Элеонорой Сергеевной и Константином Георгиевичем дружила и о чем-то подозрительно долго шушукалась, и вот вам, пожалуйста, троцкистское ядро.

Нет, ей сейчас надо себя вести как человеку, зараженному чумой, то есть максимально изолировать себя от окружающих. Отличие только в том, что зараженный обязан оповестить, что он является источником чумных бактерий, а ей придется молчать.