Книга Сестра молчания, страница 35 – Мария Воронова

— То есть, Павлова, вы считаете политическую грамотность досужими разговорами?

— Ну конечно же нет! С политграмотой у нас все в порядке, мы регулярно проводим общие собрания, где разъясняем коллективу генеральную линию партии и наши главные задачи. Охват стопроцентный, это я вам могу точно сказать. Все наши сотрудники знают, что мы идем к коммунизму, и не сомневаются в нашей родной партии. А что касается смерти Сергея Мироновича… Вы поймите, что медицинский работник – это медицинский работник. Для него человеческая жизнь является высшей ценностью. Чтобы медик радовался чьей-то смерти или говорил плохо о покойном, это просто невозможно. Физически. Это барьер, который ему не переступить. Ну как приличный мужчина не будет материться в присутствии женщин и детей. Язык не повернется, и все. Поэтому нет ничего удивительного, что я не подала ни одной докладной в НКВД, ибо в медицинской среде злорадство по поводу смерти человека и хула на покойного просто невозможны, немыслимы.

— Что вы говорите… А как же Воинов и Гуревич? Они что, не медики? Не врачи?

— Врачи, и очень хорошие.

— Что же тогда случилось с их врачебной моралью? – процедила Розалия Станиславовна. – Ведь, право слово, от таких речей Гиппократ в гробу перевернулся!

— Я не знаю, что там делал Гиппократ в своем гробу, но Воинов и Гуревич, как мне удалось достоверно установить, не меньше других скорбели о смерти Сергея Мироновича. Смысл их слов был совсем иным, чем вам сообщили. Сигнал-то поступил, но сигнализация оказалась не в порядке.

Розалия Станиславовна хмыкнула:

— Каким же это образом? Они говорили не на русском языке? Неужели на латыни?

— На русском. Только они говорили о том, что товарищ Киров умер легкой смертью. Мгновенно, не успев ничего понять и почувствовать боли. И что такую смерть он заслужил своим титаническим трудом и беззаветной преданностью делу трудового народа. Вот и все.

Райкомовец, сидящий в углу и до сих пор молчавший, вдруг подался вперед:

— Ну это, знаете ли, тоже сомнительно… Какие-то уловки и увертки… все равно люди радуются смерти товарища Кирова, а легкая она или нет, вопрос десятый. Юлите вы, Павлова, не хотите разоружиться перед партией.

— Я ручаюсь, что в разговоре Гуревича и Воинова была только скорбь по погибшему, – повторила Мура с нажимом, – оба они очень тяжело переживали смерть Сергея Мироновича, и им просто было важно знать, что на его долю не выпало предсмертных мук, которые, как им известно по богатому врачебному опыту, бывают порой очень тяжелы. Смерть товарища Кирова от руки врагов – тяжелый удар для всех нас. Мы все, всем коллективом, глубоко скорбим, – Мура вдруг почувствовала, как на глаза накипают совершенно искренние слезы, – это невосполнимая потеря для города, для всех нас и для каждого ленинградца в отдельности. Мы потеряли великого человека, а он сам лишился долгих и плодотворных лет жизни по вине врагов. Это огромная трагедия для государства, но еще и большое человеческое горе. Каждому из нас Сергей Миронович был сердечно близок, почти родной… Лично я, товарищи, будто потеряла старшего брата, и уверена, что каждый из вас испытывает похожее чувство. Горечь утраты пройдет не скоро, но действительно, немного легче становится, когда знаешь, что дорогой тебе человек по крайней мере не страдал, не мучился. Вот о чем говорили Воинов и Гуревич, а ваш доносчик в случайном порядке уловил слова «Киров», «убийство», «заслужил» – и отсемафорил. Как говорится, слышал звон, да не знает, где он.