Книга Сестра молчания, страница 127 – Мария Воронова

— При царе с миллионами людей поступали несправедливо, – сказала Мура, – а вам просто повезло, Константин Георгиевич.

Он кивнул и крикнул детям, чтобы не раскачивали Соню так сильно.

Девочка снова захохотала, и смех ее, казалось, полетел в самое небо.

Мура с Воиновым, не сговариваясь, посмотрели ввысь. Там, в уже осенней бархатной тьме лежал Млечный Путь, который редко когда можно увидеть в Ленинграде.

Одни звезды сияли крупные, как вишни, другие сливались в облака, и Мура замерла перед этим вечным величием.

— Знаете, Мария Степановна, – тихо сказал Воинов, – когда я вспоминаю, что мы летим на крохотном шарике в вечной пустоте, защищенные от нее только легким облачком газа, мне не хочется никого убивать, а хочется видеть в людях не врагов, а товарищей по нашему опасному путешествию.

Дети стали снимать Сонечку с качелей, и Мура на всякий случай подошла ближе, подстраховать, но Петр Константинович с Ниной управились ловко, как заправские няньки.

«Нина, наверное, хочет братика или сестричку, – улыбнулась Мура, – да и я бы не отказалась… Если бы только выйти замуж за Гуревича… Но что мечтать о счастье, когда не знаешь, будешь ли завтра жива!»

— Пойдемте домой, Мария Степановна, – мягко окликнул ее Воинов, – уже поздно.

— Да, – сказала Мура, наклоняясь и прижимая к своим щекам крохотные ручки Сонечки, чтобы согреть, – поздно.

* * *

Начался учебный год. Как Катя и думала, ее возвращение в институт прошло совершенно незамеченным. Третий и четвертый курсы почти не пересекались из-за разных расписаний, так что Катя довольно редко видела своих бывших товарищей по учебе, а когда они все-таки встречались, то здоровались равнодушно, без радости, но и без особого презрения. Преподаватели никак не давали понять, что помнят Екатерину Стенбок как Катеньку Холоденко, и это было хорошо. Плохо было другое – Тамару Петровну Холоденко тоже, казалось, никто не помнит. На кафедре, где она проработала всю жизнь, не осталось никаких следов доцента Холоденко. Ни фотографий, ни статей, ни методичек – все это было убрано со стендов. Ученики Тамары Петровны бывали в доме и прекрасно знали ее внучатую племянницу, и в прежние времена радостно приветствовали, порой даже с оттенком флирта, так что юной Кате становилось слегка не по себе. Теперь они не здоровались первые, а в ответ на Катино приветствие холодно кивали, как незнакомой студентке.

Что ж, Катя на них не обижалась. Единственным человеком, оказавшим ей теплый прием, оказался, как это ни странно, профессор Бесенков. Увидев Катю на территории института, он на всех парусах ринулся к ней с криком: «Катенька, как я рад вас видеть! А как поживает дражайшая Тамара Петровна?»

Катя отвечала на крепкое рукопожатие могучей профессорской руки, выслушивала поздравления с возвращением на студенческую скамью, и ей делалось невыносимо стыдно, что они с Таточкой, мягко говоря, недолюбливали этого человека и считали его виновником своих бед. Это казалось очень логичным, ведь их вычистили сразу после того, как Таточка разнесла в пух и прах новый учебник Бесенкова, но, видимо, все-таки post hoc ergo propter hoc не всегда ergo.

В самом деле, если бы Бесенков устроил их опалу, зачем бы он сейчас бросился к Кате как к родной?

— Обращайтесь ко мне запросто, Катенька, не стесняйтесь. – С этими словами Бесенков последний раз встряхнул ее руку и величаво проследовал по своим профессорским делам.