Книга Сестра молчания, страница 118 – Мария Воронова

Старшая сестра сказала, что Лазарь Аронович в операционной. Муре доступ туда был закрыт, и она только попросила передать Гуревичу, чтобы зашел в партком, когда освободится. Якобы она хочет поручить ему сделать доклад от лица беспартийных сотрудников.

Сразу возвращаться в кабинет категорически не хотелось, и Мура пошла кружным путем, через набережную. Постояла возле воды, поглядела на пыхтящие закопченные буксиры, на стройный военный корабль, на искрящуюся на солнце гладь. «Река течет, течет и никуда не утекает, а я? Где я буду завтра? В чем останусь?» Улыбнувшись этим мыслям, Мура отправилась к себе.

* * *

Элеонора опасалась, что соседка улизнет в Большой дом одна, поэтому заранее решила караулить ее возле кабинета, благо вызвали Павлову на шесть вечера, уже после окончания рабочего дня.

Увидев ее в приемной, Мария Степановна сразу пригласила войти и сама сбегала за кипятком к титану, поскольку отпустила секретаршу пораньше. Заварила чай и достала жестяную коробочку с печеньем так спокойно, будто бы никуда не собиралась.

Поговорили о скором начале учебного года, что дети за лето выросли, надо бы справить им новую форму. Что Сонечку не хочется отдавать в ясли, а Петр Константинович с Ниной не смогут помогать с нею, когда начнется учеба, придется доплачивать Надежде Трофимовне или самой уходить из старших в дежурные сестры. Так спокойно обсуждали будущее, будто оно непременно настанет именно такое, как им хочется, размеренное, мирное, наполненное простыми женскими заботами. От этого Элеоноре почему-то становилось страшно.

Наконец стрелка щелкнула, показывая ровно пять. Павлова с такой тоской взглянула на часы, будто хотела остановить время.

— Перекурю и пойдем, – сказала она.

Элеонора кивнула. Ей очень хотелось затянуться, но она обещала Косте оставить эту вредную привычку, а слово надо держать.

Павлова достала папиросы и спички и очень медленно и одновременно суетливо, делая много лишних движений, прикурила.

Элеонора не стала ее торопить, хотя время было идти. «Не надо их злить», – хотелось ей сказать, но, боже мой, как же это глупо и трусливо. Ты знаешь, что ни в чем не виновата, и знаешь, что те, кто вызывает тебя, тоже прекрасно это знают, и не посылаешь их ко всем чертям со словами «когда докажете, тогда и поговорим», а покорно бежишь и еще боишься опоздать, чтобы, не дай бог, не прогневить доблестных чекистов.

— Ладно, перед смертью не надышишься. – Павлова раздавила окурок в пепельнице и решительно поднялась. – Пойдемте, Элеонора Сергеевна. Мешок бросьте, нечего его туда-сюда таскать.

— Но…

— Бросьте! Вот здесь в приемной под стол закинем, если меня возьмут, завтра заберете.

Павлова медленно заперла кабинет и, выходя на улицу, обернулась, будто ждала кого-то.

Взявшись под руку, они быстро зашагали к Литейному мосту.

— Я вас вот еще попрошу, – сказала Мария Степановна почти ей на ухо, – и так уж села вам на шею…

— Вы меня нисколько не затрудняете.

— Если меня возьмут, постарайтесь предупредить Гуревича.

— Хорошо, – кивнула Элеонора, – сегодня же вечером зайду к нему.

— И уезжайте.

Элеонора сказала, что уехать было бы лучше всего, но что Костя, что Лазарь Аронович – люди военные, им нельзя просто так сорваться с места, нужно просить новое назначение, и теперь они уже точно не успеют его получить и уехать до ареста.