Книга Сестра молчания, страница 117 – Мария Воронова

Нельзя общаться с Лазарем Ароновичем, да и не нужно. Что она может сказать ему? Что у нее сердце замирает и ноги подкашиваются, когда она его видит? Что однажды он ей приснился, и она проснулась в слезах от счастья? Что больше всего на свете ей хотелось бы быть с ним рядом и беречь его чудесные руки, и рожать ему детей с отцовскими глазами, темными и бархатистыми, как крымский виноград? Что если бы только она была одна и отвечала только за себя, то без колебаний разделила бы его судьбу? Все это очень мило, но «если бы» не считается.

У нее дочь, которой она не имеет права подать пример измены. Жизнь меняется, женщина освобождается из патриархальных пут, но измена остается изменой, а разврат – развратом. Мура не верила в бога, но украдкой молилась, чтобы Нина была счастлива как женщина, чтобы вышла замуж за своего первого мужчину и прожила с ним всю жизнь. Будущая профессия дочери волновала ее гораздо меньше. Карьера, в конце концов, зависит от тебя на сто процентов, а личное счастье – только на пятьдесят. Повернется ли к тебе лицом удача, ответит ли взаимностью тот, кого выбрало твое сердце? И останется ли он в живых…

И еще один фактор безжалостно врывается в эту нехитрую жизненную арифметику. Чтобы дочь выросла достойной женщиной, мать должна вести себя достойно. Хранить, так сказать, семейный очаг, хоть от этого штампа уже тошнит, но должна. Никакие беседы, никакие окрики и даже побои не заставят дочь ценить семейные узы, если их не ценит мать. Никакими хорошими словами плохое дело не прикроешь.

Но увидеть Лазаря Ароновича можно.

Мура решительно встала из-за своего могучего, как бруствер, стола, пригладила волосы и вышла из кабинета, расплывчато сообщив секретарше, что она «на территории».

Солнце заливало больничный двор, отражаясь в окнах, нагревало скамейки так, что не присядешь, яркие цветы на клумбах чуть пожухли под его лучами, но эти едва уловимые предвестники увядания не портили ослепительной красоты позднего лета.

Осень скоро подойдет сухими шелестящими шагами, объявит о себе тоскливым криком улетающих птиц, укроет землю золотом и туманом, но сейчас лето, и ничего еще не поздно.

«Как же глупо было бы просидеть в кабинете весь последний день!» – подумала Мура весело и опустилась на скамейку, с которой только что вспорхнула стайка курсантов, поэтому она оказалась не сильно горячая, а просто теплая и приятно пахла деревом и краской.

Зажмурившись, Мура подставила лицо солнцу и загадала, что если сейчас Гуревич вдруг выйдет на улицу, увидит ее и подойдет, то все будет хорошо. Ее сегодня не арестуют, и вообще прекратится это безумие с уничтожением врагов, которые не сдаются.

Так она просидела минут десять. Под горячим солнцем мысли текли медленно, как лава. Лазарь Аронович не появился.

«Ну и правильно, что он не подошел, – хмыкнула Мура, – никто меня не отпустит, размечталась. Что-то другое надо было загадать! Антипову раскрыли, молодцы, но террорист-одиночка кому нужен? Для повышения по службе и премий надо выявить сеть, добраться до самого сердца троцкистского логова, и я на эту роль подхожу лучше всего».

Мура встала. От солнца голова немного кружилась, она пошатнулась, но сразу выпрямилась и пошла дальше в глазную клинику, на ходу придумывая предлог.