Книга Вечный шах, страница 114 – Мария Воронова

— А ее никто и не опрашивал, – заметил Дубов, – в материалах дела во всяком случае нет, иначе я бы обратил внимание.

— Так или иначе, но когда Борис Витальевич сначала с ней перемигнулся в институте, как когда-то с исчезнувшей подружкой, а вскоре подкараулил во дворе, сумела сложить два и два, но, бедная девочка, решила, что лучшая защита – это нападение. Напустилась на него, он ударил. Удача сопутствовала негодяю, удар оказался смертельным, но Смульский испугался, что крик девушки привлек чье-то внимание, мало ли, кто-то заметит номер машины или вообще узнает его в лицо, и ниточка потянется. Испугался, запаниковал и решил, что лучше сработать на опережение, самому преподнести наиболее выгодную для себя версию событий, чем трястись и ждать, когда вытащат за ушко да на солнышко.

— Вполне логично, – кивнул Дубов, – примем во внимание, что к тому времени Петровского уже не было в живых, он не поддерживал своего пациента, и психика Смульского наверняка находилась не в самом лучшем состоянии, отсюда и такой на первый взгляд странный поступок.

Гортензия Андреевна многозначительно кашлянула:

— Вы просто не видели, как он себя вел на суде. Нервы как канаты. По вашей теории, он нового доктора себе нашел?

— Может, и нашел, а вернее, успокоился, потому что процесс складывался для него вполне благоприятно. Свидетели поют как по нотам, чего волноваться-то?

— Кстати, о свидетелях, – продолжала учительница сурово, – директриса с теткой – стервы высшей пробы, им гадостей наговорить – одно удовольствие, но мадам Смульская выдавала не просто хулу, а расчетливую и продуманную ложь. Как вы думаете, Анатолий Иванович, зачем она это делала?

Дубов только фыркнул:

— Какая жена мужу алиби не составит?

— Так вот мне интересно, кого она, думала, покрывает? Неверного супруга или сумасшедшего убийцу?

Дубов только руками развел.

— Ладно, ребята, тайны женской души и правда вещь непостижимая, оставим Смульскую в покое. Но все равно не верится, что успешный врач рискнул всем – репутацией, работой и даже свободой – ради своего приятеля, у которого при этом явно тяжелое расстройство психики. Слыхала я, конечно, про комплекс бога, но думала, что он развивается только у хирургов. – Гортензия Андреевна подошла к зеркалу и стала прилаживать непокорный локон обратно к прическе. – Если все так, как вы говорите, то у этого Петровского тоже были серьезные проблемы с головой.

— Пока это только версия, в которую на удивление хорошо ложатся факты, – резюмировал Дубов, – сейчас ваша задача, дорогая Ирина Андреевна, вернуть дело на доследование, благо поводов к тому вагон и маленькая тележка. Ну а ваш покорный слуга встретится со своим товарищем, следователем по делу Кольцова, и изложит ему нашу любопытную теорию. Это будет мне стоить еще как минимум одного тяжелого утра, но чего не сделаешь ради торжества справедливости. А дальше будем наблюдать, держа руку на пульсе. Очень надеюсь, что мы спасем Иннокентия Михайловича, если он действительно невиновен. Во всяком случае, я приложу к этому все усилия.

Засмеявшись от удовольствия от хорошо выполненной работы, Ирина вдруг поняла, что страшно хочет есть. В напряженной беседе время пролетело незаметно, но до конца обеда осталось еще двадцать минут. За коктейлем она, конечно, не успеет, но надо выпить хотя бы чаю с сахаром, чтобы не грохнуться в обморок, когда будет объявлять о переводе дела на доследование. Интересно будет посмотреть на физиономию Смульского, когда она это объявит, и за реакцией Леночки, мадам Смульской, тоже надо последить. Действительно очень интересно, знала она о необычном хобби своего мужа и покрывала его ради репутации благополучной семейной женщины или все-таки считала себя женой хорошего, только слегка ветреного мужчины?