Книга Вечный шах, страница 116 – Мария Воронова

— С какой женой! С одним очень известным человеком, – Червоненко переступил с ноги на ногу, – прямо очень известным.

— С кем? – В голосе Гортензии Андреевны послышался металл, так что доктор, может быть, и не хотел признаваться, но рефлексы взяли свое, и он, как ученик у доски, отчеканил:

— С Дмитрием Зубковым.

— С тем самым?

— Вот именно. Я сам офигел, когда увидел. Смульский тоже, конечно, личность известная, задолбал нас своими бредовыми реформами, но Зубков вообще небожитель. Понимаете, он делал вечернюю пробежку, увидел, как человек пытается привести в чувство девушку, и пришел ему на помощь. Толково вообще действовал, и знаете, такой человек оказался, – доктор улыбнулся, – просто удивительно. Переложить помог, каталку подвез, в общем, даже среди простых людей редко встретишь такую сознательность, а тут прямо вообще! Я прямо его зауважал! Ну а когда стало ясно, что все, бесполезняк…

— Что вы имеете в виду? – строго переспросила Гортензия Андреевна.

— Реанимационные мероприятия неэффективны, короче. Смульский совсем расклеился, но Зубков его не бросил, поддержал. Ну а потом попросил нас с медсестрой, если можно, сделать так, чтобы его как будто не было. В принципе ведь это не имеет никакого значения?

— Да как вам сказать, – хмыкнул Дубов.

— Он сказал, что скоро загранкомандировка, в которую могут не выпустить, если он выступает свидетелем в уголовном деле, да и вообще аппаратчику его ранга лучше держаться подальше от таких сомнительных историй.

— Какое чистоплюйство!

— А что, разве не так? Ну все равно, на его месте я бы то же самое попросил. А то получается в точности по правилу: не делай другому добра, не получишь себе зла. Хотел жизнь девчонке спасти, а сам вместо благодарности будешь по судам показания давать, как привязанный. А потом он еще сказал, что для Смульского так лучше. Типа он сам сознательный, а не Зубков его за ручку привел. Вот мы и согласились, а теперь я что-то засомневался. Если я на суде про него промолчу, то получается не совсем вранье, но в то же время и не до конца правда. И что делать?

Ирина обрадовала Червоненко, сообщив, что сегодня его показания, скорее всего, не понадобятся, но на всякий случай попросила подождать в коридоре.

Когда он уже взялся за ручку двери, Гортензия Андреевна окликнула его и спросила, как установили личность потерпевшей.

Доктор нахмурился:

— В смысле?

— Кто из них вам сказал имя девушки?

— Никто. У нее в сумочке оказался студенческий билет, по нему и установили.

— А Смульский или Зубков ее не называли по имени? – уточнила учительница.

После небольшой паузы парень сказал, что вроде бы нет, но за это он не ручается, потому что занимался своими прямыми обязанностями, сначала проводил реанимацию, а потом заполнял миллион бумаг.

— Вот вам и объяснение, почему Смульский сдался, – сказала Ирина весело, когда за рыжим доктором закрылась дверь, – ему просто ничего не оставалось другого. Свидетель застукал на месте преступления, и какой! От дяди Васи-слесаря можно отбрехаться, а Зубков – фигура серьезная.

Гортензия Андреевна и Дубов переглянулись и посмотрели на Ирину внезапно с жалостью.

— Что такое? – удивилась она.

— Мы попали в мишень, но не в яблочко, – вздохнул Анатолий Иванович, – это не Негоро, это Себастьян Перейра!