Книга Прибавление семейства, страница 112 – Мария Воронова

— Верно говорят, бабы – дуры не потому что дуры, а потому что бабы, – медленно произнесла она, – случай, Олеся Михайловна, у вас, конечно, непростой, и решать только вам, но я позволю себе задать вам всего один вопрос: а что, если бы он вас убил?

— Кто? – испугалась Олеся.

— Ваш муж.

— Но не убил же…

— Ну а если бы? Прикончил, чтобы жениться на молоденькой, а тут бац и такой горький катаклизм. И вы бы что, воскресли и из могилы выкопались ради светлой цели ухаживать за ним?

Олеся засмеялась, представив себе эту картину.

— Вот именно. Есть в жизни вещи необратимые, и это не только смерть, – завуч мечтательно выдохнула дым в форточку. – Развод тоже к ним относится.

— Зоя Семеновна, мы прожили вместе двадцать пять лет, в нашем случае развод это формальность.

Завуч помолчала, задумчиво сдвинув брови:

— Да, общее прошлое крепко вяжет людей… Но, может быть, это ему следовало подумать об этом тогда, а не вам сейчас? Вы просили его остаться?

— И даже больше раз, чем мне хочется вспоминать.

— Он ушел против вашей воли?

Олеся кивнула.

— Так смело считайте, что он вас убил, – фыркнула завуч. – Между вами все равно что крышка гроба, непреодолимая преграда. Я еще могу понять, когда люди за много лет устают друг от друга. Вырастили детей и внезапно обнаружили, что нет общих интересов, надоело делить одну кровать, в общем, обоюдно решили, что по отдельности им будет лучше, чем вместе. Потом соскучились, поняли, что нет, все-таки родные люди, опять соединились. В таком варианте да, можно считать развод пустой формальностью, но вас-то по живому резали. Вас убивали, Олеся Михайловна. А сейчас вернутся и добьют. Так сказать, контрольный выстрел.

На прощание завуч посоветовала ей хорошенько подумать, чем Олеся и занялась, придя домой.

Не надо себя обманывать, повторять про двадцать пять совместных лет, сделавших из них «плоть едину». Не сделавших. Мужчина, которому она только что меняла белье и которого кормила с ложечки, смотрел на нее пустыми глазами и был чужим.

С теми же самыми чувствами она помогла нянечке перестелить пациента из соседней палаты, такого же тяжелого инсультника. Немножко противно, чуть-чуть страшно, что подобное может произойти и с тобой, и жаль человека, впавшего в ничтожество.

Олеся попыталась Сашу хотя бы возненавидеть, раз не получается любить, и, пока кормила супом, специально во всех подробностях вспоминала их развод. Как она, рыдая, целовала ему руки, умоляя одуматься и остаться, как держалась за дверные косяки, преграждая ему путь, когда он покидал дом с чемоданом… Как суетливо кивала, когда он говорил, что это она разрушила семью, соглашалась с тем, что она невыносимая, страшная и отвратительная, и обещала исправиться, лишь бы он только не уходил. Много она тогда совершила унизительных поступков, что уж там. Казалось бы, нет ничего проще, чем ненавидеть человека, который растоптал твою жизнь и заставлял унижаться, но вот поди ж ты… Сердце глухо молчит. А мозг отчаянно не хочет взваливать на себя тяжкую обузу.

«Мало ли что ты хочешь! – прикрикнула на себя Олеся. – Это никому не интересно».

Сашу придется забирать, это понятно, осталось разобраться с юридической стороной вопроса. Будь ее воля, она бы лучше сделала как Вика говорит, судебные дрязги – штука противная, и вообще непонятно, как это на практике осуществить. Процесс может затянуться на миллион лет, и кто все это время будет получать генеральскую пенсию? Лучше как-то мирно договориться, чтобы Вика не наглела, а честно поделила имущество. Действительно ведь будет обидно, если она все заберет себе.