Книга Дорога, которой нет, страница 62 – Мария Воронова

Мама засмеялась:

— Если бы Сенека дожил до наших дней, то он, глядя на партийных деятелей, какой-нибудь другой афоризм бы придумал. Я так считаю, ошибся ты, понял, раскаялся, ну так отойди в сторону. А не так, как сейчас: главное, что я вожак, а куда уж вас веду, это вопрос десятый. Ну ладно, политики на сегодня, пожалуй, хватит. Ирина, я посуду помою, а когда проснется наконец твой старший сын, скажи, что бабушка ждет его на партию в шахматы.

* * *

Тимур дошел до памятника и остановился в растерянности. Он ждал, что на могиле жены нахлынет боль, но не чувствовал ничего, кроме неловкости и стыда за свое бесчувствие. Никак не получалось связать холодный белый мрамор с Лелей.

— Тарнавская? – спросил он отца, курящего возле соседней могилы. – Справедливо ли это? Всю жизнь была Лапшиной…

— Я думал об этом, сын, но в конце концов решил, что раз в загсе она взяла твою фамилию, несмотря на неизбежную мороку с документами, то такова была ее воля.

— Ну да.

С усилием отворив калиточку в оградке, Тимур вошел и положил к памятнику букет белых гвоздик. В цветнике пробивалась какая-то зелень, пышный куст сирени склонил свои ветви над могилой и готовился зацвести, в нескольких шагах под маленьким обрывом, обнажавшим слой желтого песка, текла быстрая речка, журча и бликуя на ярком весеннем солнце. Земля жила, и совсем не верилось, что Леля лежит тут, под камнем, безмолвная и мертвая. Тимур поправил свои гвоздики. Срезанные, они совсем не хорошо смотрелись сейчас среди прорастающей травы. Тоже трупы.

Когда Тимур пришел работать на скорую, узнал, что труп называется «чехол», а умер, соответственно, «зачехлился». Тогда, юный, начитанный и наивный, он предположил, что это такое современное осмысление идиомы «бренная оболочка», лишь через несколько лет работы сообразил, что выражение пошло от специальных мешков, в которые упаковывались трупы. Но так или иначе, для него человек – это был человек, а тело – просто тело. Как сброшенная одежда. Ничего не менялось оттого, что здесь лежало Лелино тело, и тем более оттого, что он знал, во что оно превратилось за пять лет.

Он ничего не чувствовал, но знал, что будет сюда приходить.

— Спасибо, папа, – сказал он негромко, – я бы сам не сделал лучше.

— Не за что, Тимур. Все-таки нехорошо, если бы столько лет без памятника простояла.

Тимур сжал прутья оградки:

— Да, шестой год пошел… А для меня будто вчера. Как вернулся, так словно заново нахлынуло.

Отец кашлянул:

— Тимур, а ты не думал куда-нибудь уехать? Начать с чистого листа там, где у тебя нет грустных воспоминаний?

— И где меня никто не знает, хочешь ты сказать?

Папа молча пожал плечами.

— Нет, не хочу, – сказал Тимур, подумав. – Я не совсем еще перекати-поле. И вообще, пап, не такое у меня прошлое, чтобы от него надо было бежать.

— Как знаешь. Только где новая жизнь, там новые знакомства. Со старыми-то друзьями у тебя не слишком удачно сложилось.

— Как посмотреть. Крышу над головой дали, кормят, – улыбнулся Тимур.

— Своим домом пора обзаводиться.

Кивнув, Тимур закрыл калитку и постоял еще немного, глядя на имя, выбитое на стеле. Из-за фамилии ему казалось, что он пришел сюда по ошибке, его Лели здесь нет, а может быть, она и вовсе не умерла.

Отец осторожно потянул его за рукав, и Тимур пошел вслед за ним по узенькой тропинке, послушно, как в детстве.