Книга Мужчина в тени, страница 86 – Мария Воронова

Восхищаясь ораторским мастерством Кирова, мемуаристы, тем не менее, не писали, о чем конкретно он говорил. Похоже, Сергей Миронович просто был харизматичный мужик и умел завести толпу.

Самое конкретное свидетельство Франца Гяча: «Сергей Миронович выложил перед нами всю сущность чуждых рабочему классу оппозиционных теорий, и поняли все рабочие, что оппортунисты испугались трудностей и хотели повернуть нас назад».

«Передо мной бы кто выложил эту сущность», — вздохнула Ирина и с надеждой перевернула страницу. Нет, только рассказ о том, как Киров разоблачил гнусное двурушничество Зиновьева, который наврал, что едет в Ленинград к больному отцу, а сам шляется по партсобраниям и мутит воду.

При этом борьба, хоть непонятно, чего против чего, все же проходила довольно остро. Зиновьевцы не хотели сразу сдавать позиции, доходило чуть ли не до драк, до листовок, которые сторонники генеральной линии распространяли в коллективе, как будто при царском режиме, до арестов с той и другой стороны. Но все же это была еще борьба идей, а не уничтожение людей. После победы Кирова зиновьевцев просто исключили из партии и сняли с руководящих постов. Что в принципе логично: если в партии, где ты состоишь, принята новая платформа, а ты с ней не согласен, то сам бог велит тебе покинуть стройные ряды. Правда, в демократическом обществе ты можешь пойти в другую партию, которая тебе ближе, и там спокойно продвигать свои идеи, а тут дорога тебе в историческую пропасть.

Впрочем, выражаясь так образно и поэтично, Киров в буквальном смысле не сталкивал своих оппонентов с обрыва в небытие. Вот свидетельство товарища Карпухина, который пишет о том, как хотели направить на руководящую партийную работу бывшего оппозиционера, а Киров сказал, что сначала надо делом доказать свою преданность генеральной линии и пусть товарищ поработает на хозяйственной работе, а на партийную вернется, только когда горком будет вполне уверен в его искренности. Формально вполне разумное решение. Например, Павел Михайлович, оставляя ее в должности судьи, должен быть уверен, что она судит по советским законам, а не по английским. Так же и партработник должен проводить решения партии, а не отсебятину, иначе начнется чехарда.

Эта беседа с Кировым дала товарищу Карпухину единственно правильный ключ в подходе к оппозиционерам. «Все последующие события, — пишет он, — подтвердили неоспоримую истину кировских слов. Раскаявшиеся когда-то зиновьевцы превратились впоследствии в наемных убийц, шпионов, диверсантов, в предателей нашей социалистической родины».

В воспоминаниях Карпухина содержится еще один красноречивый эпизодик: якобы зиновьевцы после своего разгрома не угомонились, а решили провести 7 ноября антисоветскую демонстрацию. Партия должна была дать решительный отпор продажным перерожденцам, но вдруг тогдашний секретарь Московско-Нарвского райкома партии Кадацкий, «ныне разоблаченный лютый враг народа», как уточняет Карпухин, заявил, что бороться с оппозицией не может. Все были потрясены такой антипартийной позицией секретаря, один Киров не растерялся и сказал, что поведение Кадацкого не должно обескураживать и удивлять, ибо он принадлежит к тем типам рабочих аристократов, от которых можно всего ждать. Кроме того, он якшается со Шляпниковым, и это его к добру не приведет. И если в трудную для партии минуту Кадацкий займет двурушническую позицию, Киров не очень удивится.