Книга Мужчина в тени, страница 113 – Мария Воронова

— Да уж, к такой благообразной истории орудия убийства приплести товарища Сталина очень трудно, — засмеялась Ирина, — остается только порадоваться, что сейчас у нас с этим стало построже и разрешения на оружие не выдают кому попало.

— Но ясности это не прибавляет. Я бы в первую очередь проверила документацию бюро пропусков, — сказала Гортензия Андреевна, — и опросила бы пост охраны, но теперь-то уже что… Время упущено, и правду, боюсь, никогда мы не узнаем.

— Историки партии утверждают, что Киров стал великой политической фигурой больше после смерти, — сказала мама. Не найдя в квартире подходящей горизонтальной поверхности, теплой и одновременно недоступной детям, она принялась нанизывать кусочки яблок на нитки, как грибы, — а при жизни это был тактик, а не стратег, то есть решал проблемы, а не создавал их. Он не имел своей политической платформы и во всем поддерживал товарища Сталина, трудно теперь сказать, из идейных соображений или по личной дружбе. Все, знавшие их обоих, в один голос утверждают, что Сталина и Кирова связывали очень теплые и доверительные отношения. После самоубийства жены Сталин сам просил Кирова приехать на похороны, и потом, бывая в Москве, Сергей Миронович останавливался у Сталина дома. Так же как и Сталин останавливался дома у Кирова, когда дважды приезжал в Ленинград. Похоже, Киров был одним из немногих людей, которыми Сталин дорожил, которым доверял и к которым был искренне привязан.

— Особенно если он был уверен, что при всей народной любви, которой Киров пользуется в Ленинграде, в масштабах страны это не та фигура, чтобы подсидеть вождя и учителя, — добавила Гортензия Андреевна.

— Потом вы учтите, что Ольга Григорьевна Шатуновская безусловно выдающаяся женщина, но все же лицо заинтересованное, поскольку пострадала от репрессий. По всем правилам, ее нельзя было включать в комиссию, — сказала Ирина.

Гортензия Андреевна только фыркнула:

— Да? А кого же тогда включать? Тогда все лица были заинтересованные, одни в одном, другие в другом. Как, впрочем, и сейчас.

— Но все же ей хотелось, наверное, опорочить товарища Сталина как следует.

— Куда уж больше?

— Не скажите! — в азарте Ирина взмахнула ножом, с которого упала тонкая полоска кожуры. — Одно дело, когда ты тиран, издаешь ужасные законы и репрессируешь подданных согласно этим законам и с помощью машины правосудия. Ты все равно великий правитель, который ведет великую страну к великой цели. А когда ты по-тихому организуешь убийство, то ты уголовный преступник, и место твое в тюрьме. Наверное, желая доказать, что Киров был убит по заказу Сталина, Ольга Григорьевна имела цель максимально унизить человека, сломавшего ей жизнь.

— И далеко не только она одна.

— Чувства эти вполне понятны, но мы с вами по прошествии полувека должны сохранять объективность. Насколько это возможно со слов тети Светы, естественно.

Поискав глазами, куда приладить готовую нитку с яблоками, мама встала на табуретку и привязала ее к бельевой веревке над потолком.

— Вы еще учтите, что у Сталина был другой метод. Или, как пишут в детективах, почерк, — произнесла она с табуретки, как с трибуны, — он предпочитал врагов уничтожать не только физически, но и морально. Ему недостаточно было убить человека, чтобы восторжествовать над ним. Надо было насладиться его мучением и унижением, а после смерти врага растоптать саму память о нем.