Книга Цветы молнии, страница 7 – Джей Тодд Скотт

С облегчением убедившись, что на дороге никого нет, Энди убирает с колен под сиденье тяжелый заряженный «смит-вессон» и направляется домой.

НЬЮ-КОРНЕЛИЯ, АРИЗОНА

Из брезента, пергаментной бумаги и трех пятигалонных ведер (в двух была жесткая вода и еще в одном – перекись) Белла соорудила что-то вроде летнего душа. На деревяшке от старого икеевского комода лежит мыло из рапсового масла, почти закончившийся дезодорант без алюминия и стопка старой одежды Беллы.

Она боится отдушек (и много чего еще), да и вообще запахов от одежды и даже кожи, не любит ароматизированные шампуни, гели и лосьоны. Все то, чем Энди последние месяцы не пользуется и о чем даже не думает. Ей не страшно раздеться догола, оставив только кулон на шее – с ним она не расстается, – и она спокойно снимает одну вещь за другой, обнажая многострадальное тело перед палящим пустынным солнцем и жаром. Пялиться на нее особо некому.

Энди перестала ненавидеть собственное тело. Она больше не корит себя за раны – и физические, и эмоциональные, которые до сих пор не прошли, не ругает за ощущение пустоты и за напряжение, как у натянутой гитарной струны, чертовой стальной проволоки. Теперь кожа Энди покрыта бронзовым, почти темно-красным загаром.

По возвращении из города Энди нужно лишь пройти по требованию Беллы процедуру обеззараживания. Подруга поставила самой себе диагноз: неврастения, слабонервность и непринятие новизны. Вдобавок у Беллы еще и аллергия на все и всех, кроме любимой Нью-Корнелии и пустыни.

И, пожалуй, кроме печенья «Бискофф» – горько-сладкого напоминания о давно ушедшем или просто вкуса той жизни, которую Белла вела до побега сюда.

Она мало говорит, как жила до Нью-Корнелии, и возможно, ее и зовут как-то по-другому. Но Белла красивая, даже очень, и с этим никто бы не поспорил: у нее пронзительные зеленые глаза и пушистые, растрепанные на ветру седые волосы.

Если у Энди загар бронзовый, то у Беллы – золотистый. Годы, проведенные среди солнца и песка, очистили ее от шелухи, обнажив самое важное, настоящее, без привкуса наигранного и искусственного. Кем бы она ни была до Нью-Корнелии, той девушки уже нет – остались лишь зеленые глаза, некрашеные серебряные волосы и теплый хриплый смех.

Она насквозь больная, иногда по утрам настолько бледная, что кажется почти прозрачной, настолько слабая, что не может встать – и такое повторяется все чаще, но при этом обладает поистине звериным чутьем. Белла говорит, что до сих пор улавливает запах дыма от старой заброшенной шахты, предсказывает далекий дождь в пустыне, который прольется через два дня, и слышит жужжание приборов Уэйлена, например проклятой электрической зубной щетки, аж за две мили.

Энди плевать и на прошлое Беллы, и на ее чудачества. Та может сколько угодно бояться мира, простирающегося за пределами Нью-Корнелии, – мира современных удобств и комфорта, огней и электричества, пластика и металла, глютена и глутамата натрия, врачей, диагнозов, больниц, – но с Руби она терпеливая, добрая и ласковая и готова сидеть с ней, пока Энди ездит в город.

Энди ей сочувствует. В конце концов, Белла не так уж и неправа. Мир – действительно дьявольски опасное место.

Энди заканчивает «обеззараживание» и проверяет, хорошо ли обработала перекисью набитую печеньем сумку-холодильник. Надевает вещи Беллы: старую футболку, которая настолько вытерлась, что просвечивала, словно дымка, и непонятно, как вообще держалась. Приехав в Нью-Корнелию, Энди бы в нее не влезла, но теперь футболка пузырилась на легком ветерке, как парус, и грозила унести Энди ввысь.