Онлайн книга «Варяг IV»
|
Они тихо плакали, прямо как скрипка, на которой только начинают учиться играть. Как ветер в снастях, когда корабль стоит в гавани и ждёт отплытия. Как первая нота песни, которую ты ещё не слышал, но уже знаешь, что она разобьёт тебе сердце… Я упал на колени и смотрел только на них. На два маленьких, синих, орущих чуда. На две жизни, которые только что ворвались в этот жестокий холодный мир и потребовали права на него. Их пальчики шевелились, искали тепло, искали свет. Искали отца. А я не мог коснуться их. Мои проклятые руки ещё были красными от крови убийства. Я только смотрел. Смотрел — и не мог насмотреться. И в этом взгляде было всё. Всё, что я никому не мог сказать за обе жизни. Так любить было невозможно… В какой-то момент комната подёрнулась рябью и растаяла туманной взвесью под солнцем… Потолок поднялся так высоко, что потерялся в вышине и превратился в свод из тёмного дерева… Это опять была Вальхалла… Бьёрн находился там, где и всегда, — во главе стола, под тяжёлым дубовым балконом, с которого свисали пучки сушёных трав и чьи-то старые шлемы. Ингвильд прижималась к его плечу и улыбалась, как святая с иконы… По бокам от них, втиснувшись между отцом и матерью, сидели мальчишки. Те самые. Из второго тома… Аксель и Олаф. Они также болтали ногами и смотрели на меня. С таким восторгом, будто я принёс им солнце в мешке. Будто я был тем самым героем из саг, которые они слушали перед сном, засыпая под треск очага. И в их взглядах не было ни капли той тихой, всезнающей грусти, что бывает у взрослых, которые уже всё поняли, но ничего не могут изменить. Только радость. Чистая, как первый снег. Беспамятная, как детство. И от этого у меня сжалось горло. Ингвильд медленно встала и подошла к краю зала — туда, где кончался камень и начиналась золотая дымка. Она протянула руки к моим детям. К тем двум маленьким, синим комочкам, которые кричали в моём сердце… Протянула, но не коснулась… Между ними была граница. Тонкая, почти невидимая, но незыблемая, как закон, который не нарушить даже любовью. Граница между живыми и мёртвыми. Граница, которую не переступить даже материнским сердцем, бьющимся теперь только в памяти, только в сагах, только в этом жесте… Но от её пальцев полился теплый и домашний свет очага, у которого собирается вся семья. Свет утра, когда просыпаешься и слышишь, как на кухне кто-то гремит кастрюлями. Свет, который не видишь глазами, но чувствуешь каждой клеточкой. Он коснулся моих детей — и они затихли. — Живите, — шепнула Ингвильд. — Живите долго. Любите сильно. И ничего не бойтесь. Мы с вами. Навсегда. Она улыбнулась сквозь слёзы, которые текли по её щекам, но не падали на камень — исчезали, не долетая. И в этой улыбке было всё, что она не успела дать своим сыновьям. И всё, что она отдала бы моим, если бы могла. Видение растаяло. Как дым над костром, когда ветер меняется. Как сон, который помнишь сердцем, но не можешь пересказать словами. Я снова стоял на коленях у кровати. Сын кричал, дочь всхлипывала, а вёльва держала пуповину — одну на двоих. Свитую в тугой, пульсирующий жгут. Говорят, так бывает, когда души уже выбрали друг друга до рождения и не хотят расставаться даже в утробе. Я наклонился. Всё тело застонало — мышцы, кости, сухожилия, каждая клетка, каждая зарубка на каждом ребре. Я наклонился — и взял эту пуповину в зубы. Не касаясь детей. Не прикасаясь к ним своими грязными, красными, проклятыми руками. |