Книга Варяг II, страница 35 – Иван Ладыгин

— Да я тебя, щенок сопливый, сейчас на дно отправлю, аки камень!

Эйнар вскочил с своего места у руля, его кулаки сжались в бешенстве. Эйвинд, с низким рыком, отбросил ненавистное весло и сделал шаг ему навстречу, его рука потянулась к рукояти ножа за поясом. Искры ярости вот-вот должны были перерасти в настоящее, кровавое пламя.

— ХВАТИТ!

Мой крик с отчаянной силой сорвался с пересохшего горла. Оба друга замерли, как вкопанные. Я встал между ними, чувствуя, как дрожат мои собственные ноги от усталости и накопленного гнева.

— Вы что, с ума посходили⁈ — закричал я. — Харальда с Сигурдом мало? Решили сами друг друга поубивать, чтобы им жизнь облегчить? Прекратите эту глупость! Сию же секунду!

Они нехотя отступили на шаг, избегая смотреть друг другу в глаза. Но атмосфера на палубе оставалась гнетущей, ядовитой, густой. С этим пора было кончать. Мы могли просто доплыть. Могли сожрать друг друга, как пауки в банке.

Отчаяние и усталость подсказали единственное возможное в этой ситуации решение. Я, шатаясь, поплелся к нашим скудным припасам. Я достал небольшой, но увесистый бочонок. С тем самым крепким, выдержанным медом, что я припас в качестве одного из даров для ярла Ульрика. На пир. На подкуп. На что угодно. Но сейчас он был нужен нам. Чтобы выжить.

— На, — бросил я его Эйвинду. — Открывай.

Он удивленно, почти недоверчиво посмотрел на меня, но повиновался. С глухим хрустом выдернул затычку. Сладковатый, хмельной, терпкий аромат ударил в нос, смешавшись с привычными запахами соли, смолы и пота.

— Пей. — приказал я. — И ты, Эйнар. Тоже пей!

Мы стали передавать бочонок по кругу, как язычники — ритуальную чашу. Первые глотки обжигали горло, но затем по изможденным телам разлилось долгожданное, живительное тепло, разгоняя ледяную хмарь в жилах. Мы пили молча, большими, жадными глотками, уставившись куда-то в сторону, на багровеющий закат. Алкоголь делал свое дело — мышцы понемногу расслаблялись, а острые, режущие, как стекло, углы в наших душах начали сглаживаться.

Когда бочонок опустел наполовину, я почувствовал, что должен что-то сказать. Сделать что-то, чтобы зацементировать этот хрупкий, пьяный мир.

Я встал, покачиваясь на ногах в такт мерной качке корабля, и запел. Я завел простую, почти детскую, но пронзительную песню о дружбе. О том, как трое путников шли через темный, бесконечный лес, и только держась друг за друга, поддерживая и защищая, они смогли дойти до света. Голос у меня срывался, мелодия была чужой, пришлой для этого сурового мира, но слова, самые простые слова, шли от самого сердца, из той глубины, куда еще не добралась жестокость этого века.

Я пел о том, что мы — щит друг для друга. Что в бою наши спины прикрыты только плечом товарища. Что в этом море безумия и крови наша маленькая лодка — это все, что у нас есть. И наша сила — не в отдельных клинках, а в том, что мы вместе. Это был удачный экспромт.

Сначала они просто слушали. Потом Эйвинд, кряхтя, тихо подтянул, подобрав на ходу простой, но сильный мотив. Затем, к моему величайшему удивлению, свой низкий, раскатистый, как морской прибой, бас добавил Эйнар. Наш немудреный хор подхватывал набегающий ветер и унес его в темнеющее, усеянное первыми звездами небо.

Когда песня закончилась, мы сидели в тишине. Но это была уже другая тишина. Не враждебная, не тягостная, а умиротворенная, общая, почти теплая. Климат в нашей маленькой плавучей темнице окончательно переменился. Мы снова стали командой. Братьями по несчастью, по оружию, по этой бескрайней безжалостной воде.