Книга Варяг II, страница 22 – Иван Ладыгин

Я же, не теряя ни мгновения, рванул к стругу. Ноги вязли в раскисшем песке, ветер бил в лицо, пытался меня опрокинуть. Я вскарабкался на борт, и, почти не видя ничего перед собой в полумраке и пелене дождя, начал шарить среди тюков и свертков. Сердце колотилось, как бешеный молот.

Где же он?

Наконец, пальцы наткнулись на знакомую шероховатую поверхность глиняного горшка, туго обвязанного промасленной кожей. «Пламя Суртра». Одновременно я нащупал свой щит, прислоненный к борту, и скрамасакс в ножнах. Холодная тяжесть оружия в руке странно успокоила, вернув крупицу контроля над безумием происходящего.

С этим смертоносным сокровищем я спрыгнул обратно на берег и побежал к своим, к нашему последнему, отчаянному рубежу.

В этот миг у кромки чащи стали мелькать подозрительные тени. А спустя мгновение из леса вышел самый настоящий Голиаф. Высокий, плечистый, закованный в добротную кольчугу. Его лицо, обветренное и жесткое, было искажено маской свирепой, почти радостной жестокости. В одной руке он сжимал длинный боевой топор, лезвие которого было темным от свежей крови. В другой… В другой он держал за длинные волосы отрубленную голову Расмуса.

Мертвенные глаза берсерка смотрели в пустоту, рот был приоткрыт в немом, застывшем крике. За этим живым кошмаром из леса один за другим выходили остальные. Два десятка воинов. Чужие, озверевшие лица, на которых читалась лишь простая, незамысловатая жажда убийства. Они медленно, не спеша, обступили нас полукругом, отрезая все пути к отступлению. Позади нас рычало бешеное, ненасытное море, готовое поглотить все и вся. Отступать было некуда. Только стоять насмерть.

Голиаф мрачно ухмыльнулся, оскалив в улыбке крупные желтые зубы. Он с размаху, швырнул свою ужасную ношу. Голова Расмуса, перевернувшись в воздухе, с глухим, влажным шлепком упала в грязь в десяти шагах от нас.

Затем он резко свистнул. Из-за спин воинов выскочили две огромные, тощие, как скелеты, собаки-волкодавы. С низким рычанием они набросились на падаль, начали ее терзать, рвать зубами, с хрустом ломая лицевые кости.

Меня пробила волна тошноты от оскорбительного и глумливого унижения над павшим. Это был плевок не только в нас, живых, но и в память погибшего воина, в самих богов, в священный закон гостеприимства и уважения к достойному противнику. Это было вопиющее нарушение всех и всяческих правил. Ноги подкосились, земля поплыла у меня под ногами. Я едва устоял.

— УБЛЮДОК! ПРОКЛЯТЫЙ ВЫРОДОК! — взревел Эйнар. Его лицо побагровело от всепоглощающей ярости и горя. Он вскинул лук, тетива злобно взвыла, и стрела со свистом вонзилась в бок одной из собак. Та взвизгнула, забилась в предсмертных судорогах и затихла. Эйнар, с криком, в котором смешалась боль и ненависть, рванулся вперед, ослепленный жаждой мести, но двое наших, Хальвдан и Гуннар, схватили его за плечи, едва удерживая.

— Держись, старик! — просипел Хальвдан. — Нам нужна холодная голова на плечах! Они этого и ждут! Ты нужен нам живым и злым, а не мертвым героем!

Я стоял, парализованный, глядя на это побоище, на это надругательство. Ко мне подошел Эйвинд. Он тяжело положил свою руку мне на плечо, и от этого простого жеста по моему телу пробежала странная, ледяная волна спокойствия. Его лицо было усталым, но абсолютно ясным. В его глазах не было ни страха, ни ярости — лишь твердая, как скала, решимость.