Книга Бремя власти IV, страница 97 – Иван Ладыгин

«Хотя какого чёрта⁈ — раздраженно подумала девушка. — Он убил Глеба! Хладнокровно, на моих глазах! Он отнял у меня всё. Абсолютно всё!»

Этот внутренний крик, полный ненависти и боли, придал ей сил. Она заставила мышцы лица растянуться. Холодная, безупречная, придворная улыбка, которой когда-то учила её мать, легла на её губы как влитая.

— С удовольствием вас провожу, господа! — голос Анны прозвучал почти мелодично, без единой ноты тревоги.

Она развернулась и пошла впереди них, чувствуя на своей спине их тяжелые, сканирующие взгляды. Каждый шаг по холодному камню отдавался в сердце уколом. Она вела их по лабиринту коридоров, и ей казалось, что она ведет себя на эшафот, на собственную казнь. Но улыбка не сходила с её лица. Иудина улыбка, оплаченная памятью о мертвом возлюбленном и яростью к узурпатору, что так легко отказался от нее.

* * *

Орловская захлопнула дверь своих покоев, повернула ключ и прислонилась к дереву спиной, как будто пытаясь удержать натиск всего мира. В руке у неё болтался бокал. Вино было дешёвым, кислым, но она почти не чувствовала вкуса. Она пила его, чтобы стать храбрее. Смешная, жалкая храбрость на дне стеклянного сосуда.

Она подошла к окну. За свинцовым стеклом лежала земля Пограничья — унылая, серая, отравленная до самых недр. Выжженная пустошь, усеянная костями мёртвых деревьев. Пейзаж идеально соответствовал её рассудку — выцветшему, безнадёжному, не способному родить ни одной живой мысли, кроме тоски.

Горечь топорщилась в горле морским ежом.

Он охладел. Так быстро. Так беспощадно. Будто кто-то выключил внутри него печь, в которой горела их страсть. Она ненавидела эту жизнь, эту вечную войну, эту проклятую землю. Но больше всего она ненавидела собственное бессилие.

Она понимала разумом. Он сразился с чем-то ужасным. Он что-то потерял в той битве. Но как это вернуть? Что сделать? Умолять, как последняя дура? Угрожать? Приказать по праву будущей супруги?

«Всё равно буду выглядеть полной дурой», — прошептала Валерия в гнетущую тишину комнаты. Но оставаться здесь, в четырёх стенах, наедине с этой грызущей тоской, было невыносимее любого унижения.

Она решилась. Рывком поставила бокал на подоконник, распахнула дверь и вышла в коридор. Благо его покои были рядом. Не церемонясь, она с ноги распахнула тяжелую дубовую дверь.

Николай стоял за столом, склонившись над развернутой картой аномальных земель. Линии и условные знаки покрывали её пестрой паутиной. Его профиль в свете масляной лампы был резок и безмятежно спокоен. Он поднял голову. Его янтарные, медовые глаза, когда-то полные такого огня, что она готова была сгореть в нём, теперь излучали пустынный, безжизненный холод. Он не улыбнулся. Не нахмурился. Его лицо было маской абсолютного, леденящего безразличия.

— Валерия… — он произнёс её имя, и оно прозвучало как констатация факта, как «стол» или «окно». — Любовь моя.

— Разве ещё любовь? — её голос сорвался, сдерживаемые эмоции прорвались наружу, как лава. — Разве ты не остыл ко мне окончательно и бесповоротно⁈

Он медленно отложил циркуль в сторону и подошёл к ней. На его лице появилась вымученная, отвратительно-искусственная улыбка, кривая маска чувственного человека, натянутая на пустоту. Он обнял её. Его руки обвили её талию, но они были холодны, как сталь клинка. В его объятиях не было ни тепла, ни страсти, ни того трепета, от которого у неё перехватывало дыхание. Лишь пустота. Ледяное, бездушное объятие космоса.