Книга Бремя власти III, страница 82 – Иван Ладыгин

— Папочка… — выдохнула она, и голос ее был тонким, слабым, как у испуганного ребенка. — Мне… плохо… Холодно… Папочка… прости… прости меня…

Слезы, горячие и соленые, хлынули из ее глаз. Они текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью. Она не могла их остановить. Она умирала. Это было негероично. Это было страшно. Больно. И так… так несправедливо.

— Нет! — зарычал Олег, обезумев от горя. Он снова наложил руки, трясясь всем телом. — Нет! Я спасу тебя! Держись! Держись, Софа! — Его голос сорвался в рыдание. Белый свет погас окончательно. Он просто держал ее, прижимая к своей груди, качая, как маленькую, не обращая внимания ни на кровь, ни на боль в собственной душе. Его слезы капали ей на лицо. — Моя девочка… Моя хорошая…

София чувствовала, как силы покидают ее. Темнота наплывала на края зрения. В этой темноте не было места республике, мести или власти. Только лицо отца. Его боль. Его слезы. Она хотела сказать, что любит его. Что прощает. Но губы не слушались.

Грохот приближался. Это были тяжелые, металлические шаги. София сквозь мутнеющий взгляд увидела огромную тень, накрывшую их. Полковой голем. Тот самый. Он стоял над ними, его оптические сенсоры холодно светились красным в дыму. Его рука-пушка опустилась. Направилась. Прямо на ее отца. На Олега Верейского, который сидел на коленях в пыли и крови, качая на руках свою умирающую дочь. Он не смотрел на голема. Он смотрел только на Софию. Его глаза были пусты. В них не было больше ни ярости, ни амбиций. Только бесконечная боль и пустота грядущей неминуемой потери.

Голем выстрелил.

Отец дернулся. Его затылок… его просто не стало. Только красный туман и обломки черепа. Его тело, еще державшее свою доченьку, медленно рухнуло набок. На нее. Теплая кровь залила лицо, грудь. Последнее, что увидела София перед тем, как тьма поглотила ее окончательно, было безжизненное лицо папы, прижатое к ее щеке. И ощущение его рук, все еще обнимающих ее.

Потом все исчезло… Навсегда…

«Симфония власти и Церкви противоестественна и губительна для обоих. Опираясь на власть, иерархи получают привилегии, имущество, деньги и прочие блага. Платят — духовной свободой. Церковь попадает в зависимость и оправдывает поступки имперской власти, теряя в глазах гражданского общества нравственный авторитет.»

Павел Анатольевич Адельгейм

* * *

Покой. Он был таким редким, таким драгоценным даром…

Анна стояла на коленях в узкой, прохладной келье Никольского монастыря, ее пальцы мягко ворошили влажную землю в горшке вокруг нежных ростков анютиных глазок. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое узкое окно, золотил ее рыжие пряди, выбившиеся из-под простого белого платка. Запах сырой земли и воска от неугасимой лампады перед иконой Николая Чудотворца — вот и все ароматы этого мирного уголка.

Здесь не было дворцовых интриг, леденящего взгляда покойной матери, янтарных глаз, полных непроницаемой тайны и силы, которые преследовали ее даже во сне. Здесь не было Глеба… и боли от его потери, которая, казалось, понемногу, капля за каплей, растворялась в размеренном ритме монастырской жизни, в монотонных молитвах и простом труде.

Тревога, та самая, что сжимала горло стальным обручем с тех пор, как она сбежала из Зимнего, утихла. Не исчезла, нет. Но она хотя бы отступила, улеглась на дно души, как зверь в берлоге, позволяя девушке дышать полной грудью. Впервые за долгие месяцы Анна чувствовала… хоть и не счастье, но покой. Отстраненность. Будто тяжелый, мокрый плащ сбросила с плеч!