Книга Трупы Большого театра, страница 53 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Если, по-вашему, я все знаю, тогда что же вы хотите мне открыть? — полюбопытствовал Степанов.

— Я вижу, вы мною интересуетесь, — начала балерина. — Так вот, Мих-Мих сказал, что дело по-любому закроют. А вам с нами еще работать и работать, если, конечно, вас не снимут. Я хочу кое-что прояснить для вас.

— Вы говорите загадками. Как это я буду с вами работать? Я ведь не дирижер и не директор Большого.

— Нет, будете работать, в ближайшие пять лет или, может быть, в ближайшие три года.

— Почему именно такой срок?

— Потому что именно столько лет я буду королевой театра.

— Ну, допустим. А почему так недолго?

— Галина Николаевна правила четыре года до Сафьянова и три года с ним. Я столько не протяну. Лет пять или года три. А там посмотрим. Интуиция редко подводит меня.

— В вашей интуиции вы, как и Галина

Николаевна, полагаетесь, разумеется, на кого-то... — Степанов помнил о включенном диктофоне и потому вместо слов только поднял глаза к потолку.

— Ошибаетесь, господин следователь.

— Меня, между прочим, зовут Василий Никитич.

— Это все равно. Дело не в том, кто тебя поддерживает наверху, дело в собственных волевых качествах. Вы что-нибудь слышали о Кшесинской?

— Слышал.

— Невысокого полета балерина была, но благодаря покровительству Николая II, а затем великих князей целых десять лет распоряжалась в театре, как у себя дома. А Дункан, Айседора? Танцевала голая, ни кожи ни рожи, а собирала аншлаги.

— Неужели тоже благодаря чьему-то покровительству?

— Может быть.

— Допустим. И что же вы хотели мне сказать?

И балерина рассказала кое-что любопытное.

В тот вечер, когда исчезла Томская, Молочкова и Грушева задержались в театре. Они сидели в уборной Грушевой и болтали. Грушева примеряла новые туфли, обсуждали спектакль. Обе понимали, что Томская пела скверно, обе досадовали на публику, которая, как назло, ничего не смыслила в оперном искусстве. «Идиоты. Хлопают не хуже клакеров, как будто им заплатили», — сердилась Ирина Грушева. Она говорила, что ни она сама, ни Величаева никогда не смогут сделать карьеру в этом дурацком театре. Можно было бы перейти в Мариинку, но и там глухо, и там старые певицы правят бал. Потом речь зашла о зарубежных гастролях. «Если будут хорошие предложения, я останусь. В Россию не вернусь», — говорила Грушева. Молочкова вспомнила, что совсем недавно повздорила с Томской и наговорила глупостей. Теперь стоило помириться. Молочкова отправилась в уборную примы. Дверь была приоткрыта, явственно доносились голоса Томской и Антона. Мать и сын ссорились. Антон просил денег, мать не давала. Балерина подумала злорадно, что так и надо этой Томской, пусть помается с непутевым сыночком. Молочкова знала и Юпитера, любовника Антона, она уверяла следователя, что тот вымогал у Антона деньги.

— А кто он, этот Юпитер? Как его зовут по-настоящему?

— Понятия не имею.

— Он учится в балетном училище? — Да.

— Его родители работают в Большом?

— Думаю, нет. Если бы работали, я бы знала.

Молочкова рассказала Степанову, что Томская явно недолюбливала Юпитера.

— И вдруг я слышу выстрел, — говорила Молочкова. — Потом вижу — Антон бежит. Я испугалась и спряталась. На четвертом этаже не так много помещений. Вдруг смотрю: еще один сюрприз — Виталик, бывший муж Галины. Прокрался в уборную. Они уже давно разошлись. Когда-то Виталик слыл неплохим певцом, а его отец занимал важный пост в Министерстве культуры. Потом отец умер, Виталик спился. Может, он на бывшую жену и затаил, ручаться не могу. Так вот, крадется он в уборную к бывшей жене, и, конечно, оттуда вскоре раздаются дикие вопли. Я все же узнала голос Томской. Значит, Антон не убил ее. А что с ней творил Виталик, я не могла понять. Только слышала какие-то глухие удары. Я побежала за Ирой. Мы вместе поднялись на четвертый этаж, но там уже было тихо. И все-таки мы решили подождать. Вдруг открывается дверь уборной Томской, и выходит Мих-Мих. Пока дверь была открыта, мы успели разглядеть, что Томская лежит на полу, вся в крови. Похоже, Виталик ее о стенки колотил. Мы с Ирой успели даже разглядеть, что у нее с лицом. Совершенно разбитое лицо. Никакие пластические операции не помогут. С таким лицом уже на сцене делать нечего. Потом я расслышала, как Мих-Мих звонил этим олухам из поликлиники, Груберу и Книгину, племяннику Грубера.