Онлайн книга «Трупы Большого театра»
|
Замелькали отрывки из «Тоски», «Мадам Баттерфляй», «Навуходоносора»... Качество съемки оказалось не очень хорошее, но получить представление о певице можно было. Величаева пела сильно, объемно. Звук перекатывался наполняя пространство, как неотступные волны прилива. — Вы снимали? — догадался Антон. Тимошенков покраснел. — Я... Да это репетиции. На спектаклях нельзя ведь снимать без специально- го разрешения! А кто мне разрешит!.. Антон задумался, посмотрел на тонко нарезанные ломтики лимона, спросил: — Как вы полагаете, Величаева в хорошей форме сейчас? — На подъеме, — коротко отвечал Тимошенков. Антон вставил в видеомагнитофон кассету с надписью «Томская». Это уже была съемка профессионального оператора. Камера была укреплена на штативе, и потому изображение не дрожало. Антон слушал напряженно. Да, конечно, мать уступала Величаевой! Томская уже не могла брать ноты глубинным придыханием. Она хитрила, играла голосом, но это не помогало, и звук внезапно обрывался; певица, что называется, «проваливалась». Но в отличие от Анастасии Макаровны Томская была настоящей актрисой, пение ее отличалось подлинным драматизмом. Когда она чувствовала, что не дотягивает, то мгновенно отвлекала публику обаятельной улыбкой или прелестным жестом. Тимошенков поднял рюмку и пригласил гостя чокнуться: — За Томскую! За гордость Большого! Антон выпил. В груди потеплело. Он давно не ел и потому быстро захмелел. Мелькнула мысль, что стоило бы позавтракать (или пообедать!) у отца... — Вы ее любили? — спросил он вдруг, поставив рюмку. Вопрос застал Тимошенкова врасплох. Он чуть не поперхнулся. Затем проговорил с неожиданной напыщенностью: — Все любят солнце! Но ведь оно не может принадлежать одному человеку! Я и надеяться не мог... «Вот как!» — успел подумать Антон. Его мутило, голова сделалась тяжелой... — Простите, можно мне прилечь? — проговорил он заплетающимся языком. Тимошенков охотно позволил. Пошатываясь, Антон поднялся на второй этаж, в спальню. На стене висела большая черно-белая фотография в простой рамке. Сфотографированная женщина показалась Антону странно знакомой. Рядом очутился Тимошенков. — Это ваша... — начал Антон. — Давай на «ты»! — перебил хозяин дома. — Это твоя жена? — Палец Антона указал на фотопортрет. Но ответа Томский уже не расслышал, провалился в сон. Проснувшись так же внезапно, как и заснул, Антон ощутил отчаянное желание чего-нибудь нюхнуть или уколоться. Вышел на лестницу, окликнул Тимошенкова: — Эй! Эй! У тебя шмали не найдется? Внизу показался Тимошенков: — Ты что, парень?! Что за шмаль такая?! Тимошенков был субъект старой закалки и потому признавал только алкоголь! — Да нет!.. Я пошутил, пошутил... — прохрипел Антон и вернулся в спальню. Он проспал еще полчаса. Затем вновь открыл глаза. На душе было скверно. «Все-таки мать — великая певица! А я — скотина! Я никогда не ценил ее так, как следовало!..» Антон спустился на кухню. Здесь, на кушетке, сопел Тимошенков. Антон сунулся в холодильник, выпил минералки. Огляделся. В глаза бросились шариковая ручка и блокнот. Антон вырвал лист и крупным скачущим почерком написал признание в убийстве матери. Пусть Тимошенков отнесет листок в милицию. Может быть, наказание не будет таким уж страшным, все-таки добровольное признание... |