Книга Знахарь 4, страница 97 – Павел Шимуро

И потом исчез свет.

Исчезло то остаточное свечение, которое в Подлеске всегда есть, даже ночью: отблески фосфоресцирующих грибов, слабое мерцание гнилушек, блеск влаги на коре. Здесь не было ничего. Абсолютная, непроглядная темнота, в которой мои глаза стали бесполезны.

Тарек остановился. Я слышал, как он медленно выдохнул через нос — длинный, контролируемый выдох охотника, который учуял добычу и решает, бежать или ждать.

— Мёртвая зона, — сказал он. Голос тише шёпота, почти одним движением губ. — Даже мох сдох. Мы близко?

— Близко.

Я присел на корточки и прижал ладонь к земле. Контур замкнулся мгновенно, и витальное зрение полыхнуло так ярко, что я зажмурился от внутренней вспышки. Мицелий в грунте был здесь в десять раз плотнее, чем у деревни. И все они тянулись в одну точку, как ручьи, стекающие в озеро.

Двести метров. Может, двести пятьдесят. Прямо на юг.

— Иди за мной, — сказал я и встал. — Держись на расстоянии вытянутой руки. Я вижу дорогу.

Это правда и не совсем правда одновременно. Витальное зрение показывало мне сеть под ногами, и по ней я мог ориентироваться, мицелий обтекал крупные камни и корни, создавая пустоты, в которые можно было ставить ноги. Но сам лес оставался невидимым, и если бы на пути оказалась низко висящая ветка или яма, я бы узнал о ней только при столкновении.

Тарек положил руку мне на плечо не для поддержки, а для связи. Его пальцы были сухими и твёрдыми, как кусок дерева, и в их хватке я чувствовал то, что он не произнёс вслух: «Я здесь. Веди».

Мы шли двести метров, и каждый шаг я отсчитывал, привязывая к пульсу. На сто сорок третьем шаге температура воздуха резко упала на два-три градуса, как будто мы вошли в холодильник. Кожу на руках покрыли мурашки, и не только от холода: запах изменился. Гниль и сырость, сопровождавшие нас от деревни, исчезли, и вместо них пришёл металлический привкус, который я ощущал не носом, а горлом.

На сто семьдесят шестом шаге земля под ногами завибрировала.

На двести четвёртом шаге Тарек сжал моё плечо. Его пальцы стали как тиски.

— Вижу, — выдохнул он.

Я поднял голову. Впереди, за последними мёртвыми стволами, открывалось пространство — поляна, различимая только потому, что над ней не было крон, и небо, заслонённое верхними ярусами леса, давало чуть больше рассеянного света, чем абсолютная тьма между деревьями.

И в центре этого пространства стоял силуэт.

…

Пень Виридис Максимус.

Я знал, что они бывают большими. Видел остатки таких деревьев в деревне Обугленный Корень, вокруг которого строилась вся планировка Пепельного Корня, был четырёх метров в поперечнике, и жители считали его гигантом. Этот был больше ощутимо: метра четыре с половиной от одного края до другого, если мерить по корням, и полтора метра в высоту. Срез был неровным, рваным. Оно сломалось само, и его ствол, упавший на юг, лежал в двадцати шагах от пня, превратившись в бугор чёрной трухи, оплетённый мицелием. Корни выступали из земли на высоту моего бедра и расходились от пня, как лучи звезды — толстые, массивные, вросшие в породу, некоторые были толще моего торса.

Поляна вокруг пня была мёртвой — ни травинки, ни мха, ни даже лишайника на камнях. Земля голая, потрескавшаяся, как дно пересохшего пруда, и по этим трещинам тоже шёл мицелий чёрные нити, пульсирующие в собственном ритме.