Книга Знахарь 4, страница 100 – Павел Шимуро

Функция: преобразование глубинного сигнала

в управляющие команды поверхностной сети.

ВНИМАНИЕ: контакт с узлом вызвал

резонансный отклик. Энергетический контур

получил внешний импульс.

Текущий прогресс: 47% → 49%.

Приближение к порогу автокалибровки.

Я выдернул палец из трещины и отступил от пня. Руки тряслись от вибрации, которая шла изнутри. Контур раскручивался в солнечном сплетении всё быстрее, и я чувствовал, как энергия, полученная от узла, расходится по каналам, расширяя их, раздвигая стенки, продавливая поток туда, куда он раньше не мог пробиться.

В грудь. В рубец.

…

Сорок восемь процентов. Сорок девять.

Я чувствовал каждый процент как физическое событие. На сорока восьми правое плечо, которое всегда было «узким местом» контура, пропускавшим семьдесят процентов потока, вдруг раскрылось, и я ощутил это как хруст, как если бы кто-то расправил смятую трубку. На сорока девяти жар залил грудную клетку, и я инстинктивно прижал ладонь к груди, но тепло шло не снаружи, а изнутри, от рубца, который пульсировал в собственном ритме, отличном от ритма сердца.

Я опустился на колени. Земля ударила в колени, и боль была острой, реальной, осязаемой — ухватился за неё, как за якорь, потому что всё остальное стремительно утрачивало привычные очертания.

— Лекарь!

Я хотел ответить, но горло сжалось, и вместо слов из груди вырвался хрип, похожий на тот, который издаёт пациент на пике вазовагального обморока, когда блуждающий нерв перехватывает управление сердцем.

Пятьдесят.

Удар был был перенастройкой, и я знал это слово не потому, что Система его подсказала, а потому, что другого слова не существовало. Моё сердце пропустило удар. Пропустило второй. На третьем пропуске я перестал его чувствовать вообще.

Потом сердце запустилось.

Оно запустилось иначе — с ритмом, который я не слышал в этом теле ни разу: шестьдесят два удара в минуту — каждый полный, чистый, без экстрасистол, без пауз, без вибрации на клапанах.

И рубец перестал быть мёртвым. Он не ожил, нет. Фиброзная ткань не превратилась в миокард, клетки не регенерировали, рубец остался рубцом. Но двенадцать микрососудов, проросших в него за последние медитации, расширились и встроились в контур. Поток энергии, который раньше обтекал рубец, теперь шёл сквозь него, и на выходе менялся, становился плотнее, чище, когерентнее, как свет, прошедший через линзу.

Рубцовый фильтр стабилизировался. То, что было случайным эффектом, открытым во время последней медитации у южной стены, теперь стало постоянной частью моей внутренней архитектуры. Конденсатор, уплотняющий поток.

Руки Тарека подхватили меня под мышки. Он поднял меня с колен и прислонил спиной к ближайшему корню — он был твёрдым и холодным, и я чувствовал спиной каждую его шероховатость, каждую трещинку, как если бы между моей кожей и древесиной не было рубахи.

— Лекарь, — повторил Тарек, — Глаза!

— Что с глазами?

— Они светились секунду, может две. Красным, тусклым, как угли в золе.

Я моргнул. Обычное зрение вернулось — темнота поляны, силуэт пня, фигура Тарека, склонившегося надо мной. Но под обычным зрением, как подложка под рисунком, работало другое — витальное зрение не выключилось, когда прекратился контакт с землёй. Оно осталось, но фоновое, постоянное, не требующее усилий.