Книга Знахарь 4, страница 63 – Павел Шимуро

Бран кивнул коротко, одним движением, как кивают люди, получившие подтверждение тому, что уже решили.

— Вот и всё, — сказал он. — Мёртвых хоронят или жгут. Не привязывают к столбу и не кормят.

— Мы их не кормим, — тихо сказала Кирена, не поднимая глаз.

— Мы их терпим, — ответил Бран. — А это хуже. Терпеть — значит привыкать. Привыкать — значит перестать бояться. Перестать бояться — значит однажды подойти слишком близко. Одна из девочек с навеса зелёных вчера кидала камешки в того, который стоит у ворот. Камешки, Кирена. Как в козу на привязи. Ей шесть лет, и она думает, что тварь, которая убила полдеревни, ручная скотина. Ты хочешь ждать, пока она подойдёт вплотную?

Кирена подняла глаза. В них блеснуло что-то острое — не гнев, а боль, которая переоделась в гнев, чтобы не показывать настоящее лицо.

— Среди них ребёнок, Бран. Мальчик лет двенадцати. У него мать может быть среди тех, кто стоит за стеной. Или среди тех, кто придёт через двое суток. Ты хочешь сжечь его на её глазах?

— Я хочу, чтобы её глаза были живыми, когда она увидит, — ответил Бран, и его голос впервые дрогнул. — А если мы будем ждать, пока всем станет удобно, глаза будут чёрные. У неё, у тебя, у девочки с камешками — у всех.

Тишина. Факел хрустнул, выбросив сноп искр. Одна упала на рукав Аскера, но он не шевельнулся.

Я не спорил. Бран был прав арифметически, тактически, стратегически. Пять маяков на столбе генерировали сигнал, который притягивал обращённых со всех сторон, и каждый день промедления увеличивал число тел у стен.

— Я не буду решать за вас, — сказал я, и мой голос был ровным, потому что врач не имеет права на дрожь, даже когда рука чешется ударить по столу. — Не моё это дело — решать, жечь или нет. Моё дело правое — сказать вам правду. Мальчик мёртв. Старик рядом с ним мёртв. Женщина с косой мертва. Все пятеро мертвы, и никакой экстракт, никакой гирудин, никакая плесень их не вернёт. Мицелий сожрал их мозг, и то, что осталось, не более чем куклы на нитках, через которые кукловод наблюдает за нами. Это правда, но она не делает решение легче.

Аскер молчал десять секунд, после чего заговорил:

— Утром. На рассвете, до того как загон проснётся. Бран, выносишь за северную стену, там обращённых меньше всего — четверо, и от загона дальше. Смола, огонь, быстро — не растягивай. Кирена, проследи, чтобы никто из загона не видел дым. Если спросят, то скажешь, жгли мусор. Лекарь, если сеть отреагирует на потерю маяков, я хочу знать сразу.

Бран кивнул. Кирена кивнула. Я кивнул.

Совет разошёлся молча, без прощаний, и только Тарек задержался у стены, глядя мне вслед.

Я пошёл к южной стене.

…

Ночь была тёплой и безветренной, и под кронами стоял тот густой, неподвижный воздух, в котором каждый звук разносился далеко: кашель из загона, храп кого-то из зелёных, скрип досок под ногами часового на вышке. И под всем этим скрежет — ровный, механический, нечеловечески точный.

Южный участок стены, обработанный красножильником утром, был тих. Обращённые обходили его, как обходили весь день. Я проверял через контур каждые два часа, и ни один маячок не приближался к пропитанному бревну ближе, чем на полтора метра. Впервые за дни южная стена не вибрировала, и я мог сидеть у неё, прислонившись спиной к шершавому дереву, и не чувствовать чужих рук в земле под собой.