Книга Знахарь 4, страница 60 – Павел Шимуро

Кирена стояла по эту сторону ворот. Руки в кулаках, плечи развёрнуты, лицо, как серый камень. Она не открывала и не собиралась.

— Впустите! — женщина ударила ладонью по бревну, и кожа на костяшках лопнула, размазав кровь по серой древесине. — Ради всего, впустите! Он не дышит, спасите его, я заплачу, я всё отдам, у меня есть серьга серебряная, возьмите, только впустите!

Я подошёл к щели между брёвнами. Прижал ладонь к корню, торчавшему из-под фундамента ворот, и замкнул контур. Водоворот раскрутился, и мир изменился.

Свёрток на руках матери пуст. Не «мёртв» — именно пуст: ни тепла, ни пульса, ни остаточной витальной тональности, ни даже того слабого, затухающего эха, которое ещё несколько часов после смерти держится в остывающем теле, как запах духов держится в пустой комнате.

Ребёнок умер не менее шести часов назад. Мать несла его всю ночь босиком по мёртвому лесу, сквозь газовые карманы и паразитные лозы, прижимая к груди тело, которое остывало с каждым шагом, и я был уверен, что она знала. Она не могла не знать — ни одна мать не спутает сон ребёнка со смертью, потому что живой ребёнок дышит, шевелится, его тело тёплое и мягкое, а мёртвый… мёртвый просто тяжёлый. Но она несла, потому что отпустить означало признать, а признать она не могла, и пока она шла, пока руки были заняты, пока свёрток лежал у сердца, оставалась щель, в которую можно было протиснуть надежду.

Я разорвал контакт.

— Кирена, — сказал тихо, чтобы слышала только она. — Младший мёртв не менее шести часов. Не говори ей. Она сама поймёт, когда остановится.

Кирена сглотнула. Я видел, как дрогнули мышцы вокруг её глаз, а потом лицо снова стало каменным.

Женщина перестала бить в ворота не потому что услышала мои слова — она была по другую сторону и не могла слышать. Просто руки устали. Она опустилась на колени, всё ещё прижимая свёрток к груди, и начала раскачиваться и звук изменился. Крик ушёл, и на его место пришёл вой — тихий, монотонный, идущий из такой глубины, какой я не слышал за всю медицинскую карьеру ни в реанимации, ни в палате паллиатива, ни у кровати умирающего. Этот звук не был горем, он был тем, что стоит за горем, когда горе уже прошло и осталась только пустота, которую нечем заполнить.

У Горта за моей спиной начали трястись руки. Я слышал, как стукнула плошка, которую он держал.

Мальчик шести лет стоял рядом с матерью и не плакал. Он присел на корточки, протянул руку и положил ладонь ей на колено, продолжая молчать. И это молчание было страшнее воя, потому что ребёнок, который умеет молчать так, уже не совсем ребёнок.

Жилистый мужчина, что постарше, опустил свой край носилок на землю и шагнул к женщине. Наклонился, взял её за плечи и что-то сказал ей на ухо. Я не расслышал. Она замотала головой резко, яростно, и прижала свёрток ещё крепче.

Аскер пришёл через пять минут. Он появился из-за угла дома без спешки, одетый, подпоясанный. Выслушал меня стоя, не перебивая, глядя мимо моего плеча на ворота. Выслушал Кирену, та сказала три слова: «Семеро. Один при смерти». Потом подошёл к щели и долго смотрел наружу.

Повернулся. Его глаза нашли мои.

— Лагерь переносим внутрь.

Я ждал этих слов. Знал, что он их скажет. И всё равно они ударили, потому что «внутрь» означало в деревню, за частокол, рядом с нашими домами, с нашим колодцем, с нашими детьми.