Книга Укротитель Драконов 3, страница 66 – Ярослав Мечников

Он не плакал. Старики не плачут о драконах. Старики идут в Чашу и говорят с ними дальше, потому что Тэр-Ашт не знает разницы между живым и ушедшим. Здесь Хан-Рах был такой же, каким был всегда: тёплое плотное пятно с краснотой по краям, с ленивой насмешкой, с привычкой подталкивать деда мордой в плечо, когда тот слишком долго молчал.

Здесь они снова летали. Здесь язык дракона становился человеческим, а человеческий язык становился крылом. Здесь не было разницы. Здесь дед впервые понял, о чём говорили самые старые сказания: люди и драконы были одно. Сейчас, в Тэр-Ашт, дед помнил это телом, а не умом.

Потом ушёл Аррен.

Не ушёл вернее, а был отправлен. По старому обычаю, по молчаливому согласию старейшин, отцом-имперцем, самим дедом. Три скорлупы промолчали. Три. Такого позора в роду Громовых не помнили. И дед сам, своими руками, проводил мальчика за камень предков и сказал ему то, что положено говорить. Что в нём молчит дракон. Что путь всадника закрыт. Что теперь его дорога другая.

И стыд лёг на деда так же тяжело, как лёг на отца. Тяжелее, может. Потому что отец был далеко, при имперском дворе, на своём владыке, в славе. А дед был здесь, на тверди племени, и каждое утро видел камень предков, и каждое утро вспоминал, как мальчик шёл за этот камень с прямой спиной, не оглядываясь.

Гордым был. До последнего шага гордым.

После этого дед стал приходить в Чашу почти каждый день. И сидел дольше. И возвращался обратно медленнее. И всё чаще ловил себя на мысли, что возвращаться, в общем-то, незачем. Племя справится. Сын в имперской столице, на своём пути. Внук в Клане, где из таких, как он, делают то, что делают. Хан-Рах ждёт здесь.

Дед уже знал, что в одну из ночей просто не вернётся. Что найдёт нить, по которой ушёл его дракон, и пойдёт по ней, и тверди под ним больше не будет. Старики так уходят. Об этом не говорят, но все знают.

Он почти решил, что уйдёт до конца зимы.

И сегодня снова сидел в Чаше, среди белого света, и блуждал по знакомым полосам, и слушал длинное дыхание, думал, что Хан-Рах где-то близко, надо только настроить ухо.

И тут он почувствовал чужого.

Не Хан-Раха и не предка. Не одну из тех старых нитей, по которым иногда приходили старейшины, ушедшие до него. Молодой, с двойным сердцебиением. С двойным. Дед нахмурился телом, которого здесь не было.

Двух сердец у одной нити не бывает.

Он повернул внимание к чужому. Полосы вокруг качнулись и пошли быстрее. Чужой стоял посреди белого, как стоит человек, которого только что вытолкнули из тёплой избы на мороз. Не понимал, где он, озирался, и за плечами у него были крылья.

Дед смотрел и не верил.

Потому что лицо, или слепок лица, у чужого было его внука.

— Аррен, — сказал дед голосом без голоса. Здесь говорили иначе. Здесь слово рождалось сразу в собеседнике, минуя воздух.

Внук вздрогнул. Поднял голову, если можно было сказать «голову» о том, что в Тэр-Ашт у него было. И ответил. Тоже без голоса, но дед услышал ясно.

— Дед?

— Ты не один, Аррен. И ты здесь. А это значит ты…

— Это значит я…

Внук повторил за дедом, и в повторе было больше растерянности, чем понимания. Будто и сам не знал, что значит. Будто только что сообразил, где оказался.

В сердце деда вспыхнула надежда, какой он не знал давно. Той самой, которую он год за годом гасил в себе после первой скорлупы, после второй, после третьей. Которую похоронил окончательно у камня предков и присыпал стыдом, чтобы не разрывала больше изнутри.