Книга Укротитель Драконов 2, страница 36 – Ярослав Мечников

Встал медленно. Колени подрагивали, но держали. Выпрямился, прислонился к стене плечом. Постоял так. Потом оттолкнулся и сделал шаг к центру арены.

Крики наверху. Кто-то заорал что-то неразборчивое, кто-то засвистел. Но другие, и их было больше, чем я ожидал, молчали. Я шёл и смотрел на трибуны.

Много лиц. На нижнем ярусе, ближе к краю, серые рубахи. Черви. Тех, кого привели смотреть, новое мясо и старожилы вперемешку. Глаза круглые, рты приоткрыты. Один парень, широкоплечий, тупо моргал, будто ему сказали, что камни умеют летать, и он только что увидел, как это происходит. Рядом, чуть в стороне, Репей стоял, скрестив руки, лицо перекошенное, челюсть ходила. Смотрел на дрейка, потом на меня, потом снова на дрейка.

Выше. Второй ярус. Кожаные куртки, серьги-крюки, кольца. Псари и Кнутодержатели. Тут молчали почти все. Хромой Витт, которого я знал лишь по рассказам местных — привалился к ограждению, стеклянный глаз поблёскивал в свете факелов, а живой щурился, и губы беззвучно шевелились, будто он разговаривал сам с собой. Гарь — чёрные кудри, ожог на щеке. Стоял, привалившись плечом к столбу, и на лице у него было выражение, которое я видел однажды, когда Палыч показал мне видеозапись леопарда, который впервые после года реабилитации позволил человеку сесть рядом. Палыч тогда сказал: «Ну вот, Серёга.» И больше ничего. Гарь молчал и смотрел.

Верхний ярус. Отдельные сиденья, шире и выше остальных. Пепельник сидел неподвижно, спина прямая, руки на коленях. Лицо спокойное, ни одна мышца не дёрнулась. Красные глаза смотрели вниз, на меня, на дрейка, на камень между лапами зверя. Он будто оценивал партию в игре, которую сам же расставил. Или не сам.

Рядом с ним, слева, массивная фигура. Я не видел его раньше, но по тому, как сидели рядом остальные, чуть отодвинувшись, чуть ниже, по тому, как Пепельник время от времени едва заметно склонял голову в его сторону, я понял, что это Грохот, глава Клана. Огромный, ссутулившийся, бритая голова в шрамах, левая половина лица стянута ожоговым рубцом. Один водянисто-серый глаз. На запястье что-то блестело железное.

Грохот склонился к Пепельнику. Губы шевельнулись. Слов я не разобрал, далеко, но Пепельник коротко кивнул.

Ещё левее. Другие люди, другая одежда совсем. Тёмные плащи с подкладкой, хорошая кожа, чистая. Трое. Один молодой, с гладким лицом и короткой бородкой, второй постарше, с залысинами, третий в капюшоне, только подбородок торчал. Имперцы. Те самые закупщики с Небесного Трона, ради которых всё это и устроили.

Грохот повернулся к ним и сказал что-то. Тот, что с бородкой, наклонился вперёд, глядя на арену с выражением, которое я бы назвал развлечённым любопытством. Второй щурился, вытянув шею, будто плохо видел. Третий, в капюшоне, не двигался вообще.

Я сделал ещё шаг к центру. Ещё один. До дрейка метра четыре. Три. Зверь лежал, глаза полуоткрыты, ленивые и тяжёлые. Хвост чуть подёргивался, кончик царапал камень мерно, как маятник. Горячий камень между лап, грудь ходила ровно.

Я сел на мокрый камень, в трёх метрах от зверя. Скрестил ноги, положил руки на колени. Сел, и всё. Лицом к трибунам.

Кто-то ещё кричал. «Давай! Чего расселся! Давай, зверюга, сожри его!» Голоса злые, заведённые, требующие того, за чем пришли, крови и хруста костей. Но их становилось меньше. Другие смотрели молча. Секунда, десять, тридцать.