Книга Укротитель Драконов 2, страница 31 – Ярослав Мечников

Толпа взревела одобрительно. Гудела, топала и свистела.

Каменный кинулся к другой стене. Удар. Ещё удар. Подпрыгнул, всей массой, и рухнул на пол так, что арену тряхнуло. Цепь лязгнула, натянулась, ошейник врезался в шею. Зверь хрипнул, дёрнулся назад, снова вперёд. Ещё клуб пара с осколками, в другую стену. Дым, шипение, вонь палёного камня.

Я стоял у двери.

Просто стоял и дышал. Четыре счёта на вдох, шесть на выдох. Ноги подрагивали, и я чувствовал каждый удар зверя о камень через пол, через подошвы и кости.

Не двигайся. Не суетись. Бывает момент, когда заходишь из тёмного помещения на яркий свет и глаза ещё не привыкли, всё белое и размытое. Если в эту секунду рвануть вперёд, споткнёшься и упадёшь. Нужно постоять. Дать глазам привыкнуть. Дать себе привыкнуть.

Каменный продолжал кидаться, но короче и тише. Один удар. Ещё один. Пауза. Хрип. Тяжёлое дыхание, влажное, с присвистом, как мехи кузнечные.

Он понял, что стены не поддадутся.

Зверь остановился. Тяжело водил боками, бурая чешуя ходила ходуном. Цепь чуть провисла. Голова опустилась ниже, к самому полу, и ноздри раздулись. Широкие, с рыжей каймой. Он втягивал воздух, короткими рывками, как делают все хищники на новом месте, когда нужно понять, где ты, что вокруг, кто рядом. Потом повернул голову влево, вправо. Медленно. Жёлтые глаза с вертикальным зрачком прошлись по стенам, по трибунам, по дыму и огням факелов.

Дошли до меня.

Остановились.

Зверь смотрел на меня. Я смотрел на него. Между нами было метров десять или двенадцать мокрого камня, и цепь, которая пока держала.

Он не двигался. Голова низко, ноздри раздуты, жёлтые глаза в упор. Оценивал. Каменные не торопятся, так сказала Система. Они сначала смотрят, потом решают, потом идут. И от решения не отступают.

У меня было несколько секунд, пока он ещё не решил.

И тут пришло.

Не мысль (мысль, это когда выстраиваешь цепочку: если А, то Б, значит В) — тут было другое. Вспышка, целиком, как картинка, которая вдруг проявилась на засвеченной плёнке. Я думал об этом в коридоре, крутил, мусолил: показать что я живой, что не угроза, что не претендую. Правильно, но мало. Мало, потому что он и так видит, что я живой, и что маленький, и что слабый. Для него это всё равно нарушитель на его земле.

А если по-другому.

Если не «я не угроза». Если вместо этого, «я тоже здесь не по своей воле». Ты бьёшь стены, потому что тебя сюда бросили. Тебя поймали, заковали, притащили, и ты злишься. Ты в своём праве. Так вот, меня тоже бросили, затолкали и закрыли дверь. Я такой же пленник этой ямы, как ты — не твой враг, не охотник, не надсмотрщик. Сокамерник.

Это пришло целиком, одним куском, и сразу, как электрический разряд, следом, понимание: действуй сейчас, пока импульс горячий, пока тело готово, пока зверь ещё не принял решение.

Я развернулся.

Спиной к дрейку. Лицом к трибунам. Цепь короткая, он на привязи, до меня не дотянется. Он ещё не сфокусирован, ещё принюхивается, ещё решает, кто я и что со мной делать. У меня есть время чуть-чуть.

Набрал воздуха.

И заорал из глотки, из живота, из того места, где последние недели копилось всё. Яма, лихорадка, Пепельник с его вежливым «если выживешь», кнуты, ожоги на мордах, пустая клетка Искры, цепи, крюки, всё это хлынуло наружу, и я орал на трибуны, задрав голову, так что шея заболела. Орал на лица, на огни факелов, на дым. Голос сорвался на хрип, я закашлялся, сплюнул и заорал снова.