Книга Укротитель Драконов 2, страница 28 – Ярослав Мечников

Вариант четвёртый. Голос. Эмоциональная искренность. То, что сработало с Грозовым. Заговорить, дать ему услышать интонацию, тон, подлинность.

Проблема: Грозовой разумнее, интеллект наивысший среди дрейков второго ранга, так сказала Система. Каменный… Средний-высокий. И ключевое: принятое решение пересматривает крайне редко. Если он решит, что я враг, а он считай уже решил, голос его не остановит. Голос работает на существо, которое сомневается. Каменный не сомневается.

И всё упиралось в одно. Доминантность, восемьдесят четыре процента. Зверь считает себя хозяином. Территория, периметр, он в центре, всё остальное подчинено. Каждый мой метод требовал времени. Десенсибилизация, от часов до дней. Привыкание к присутствию, тоже самое. Положительное подкрепление, нужна еда, нужен ресурс, нужна повторяемость. А у меня будет от силы несколько минут на мокром камне перед ревущей толпой.

Я откинул голову на стену. Камень холодил затылок. Мысли расползались, как мокрая бумага.

Зачем?

Если я полезен им. Если Пепельник действительно хочет использовать мои способности. Зачем бросать в клетку с диким Каменным? Хочет проверить? Проверка, в которой подопытный сдохнет с вероятностью девяносто процентов, плохая инвестиция. Хочет наказать? Можно было просто столкнуть с обрыва. Быстро, чисто и показательно. Все бы поняли: вот цена неповиновения. К чему спектакль?

Имперцы. Люди с трибун. Трещина сказал, что они определят, когда остановить. Почему они? Почему не сам Пепельник? Не Бычья Шея? Зачем столичным закупщикам смотреть, как дохляк после Ямы пытается не попасть под дрейка?

Может, это для них и устроено. Показательное выступление. Цирк с клоуном и зверем, только клоун настоящий и зверь настоящий, и кровь на камнях будет настоящая. Развлечение для дорогих гостей. Смотрите, мол, какие у нас в Клане чудаки водятся, один без кнута с Грозовым управился, давайте поглядим, повторит ли фокус.

Или Пепельник задумал что-то, чего я не вижу. Какой-то расчёт, в который я вписан не как человек, а как переменная. Если выживет, годится. Если нет, потеря невелика.

Слишком много вопросов. Голова работала плохо, мысли вязли, соскальзывали. Лихорадка отступила после лекарства Костяника, но слабость осталась. Нутро подрагивало мелкой дрожью, которую я не мог унять.

Я сунул руку за пазуху, нащупал камень. Тёплый и шершавый. Пульсация под ладонью — ровная, спокойная. Как будто кто-то далёкий говорил: я здесь, я здесь, я здесь.

Прижал его к рёбрам покрепче. Тепло пошло вглубь, к позвоночнику, и дрожь чуть унялась.

Вокруг стоял народ. Десятки тел в серых рубахах, набитых в каменный коридор, как скот в загон перед забоем. Воздух спёртый, кислый от пота и страха. Факелы чадили, и дым стелился под потолком, не находя выхода. Кто-то давился сухим кашлем. Кто-то дышал часто, прерывисто, на грани истерики.

В прошлый раз я этого почти не почувствовал. Меня выбросили на арену через минуту после того, как я очнулся в чужом теле. Не было времени на ожидание. Сейчас время было, и оно жрало изнутри.

Мотивы Пепельника оставались непрозрачны. Ответов не было. И толку от моих догадок в этом состоянии, ноль.

Я сидел, прижав камень к рёбрам, и грелся.

Минуты шли. Пять, десять, двадцать. Хруст стоял у двери, щёлкал челюстью, ни разу не посмотрел в мою сторону. За спиной гудел коридор. Тихий, давленый гул, как в трюме корабля, который идёт ко дну, и все это знают, но никто не говорит вслух.