Книга Укротитель Драконов 2, страница 32 – Ярослав Мечников

Кинулся к левой стене. Ударил кулаком. Боль прошила руку до локтя, костяшки ободрались о гранит, и я ударил ещё раз, и ещё. Потом к правой стене. Тем же маршрутом, что дрейк минуту назад, от стены к стене, по мокрому камню, скользя, чуть не падая. Рычал. Не играл, не изображал, рычал по-настоящему, потому что ярость была настоящей, копившейся с первого дня в этом проклятом лагере, и сейчас ей наконец нашлась дыра, через которую хлынуть.

Толпа осеклась — гул просел, будто кто-то приглушил его рукой. Секунда, две. Потом кто-то загоготал на верхнем ярусе. Кто-то свистнул. Кто-то крикнул: «Падаль совсем сбрендил!» Смех, отдельные выкрики, но были и те, кто молчал.

Я остановился. Тяжело дышал, согнувшись, руки в кровь, колени подгибались. Выпрямился и огляделся медленно. Повернул голову влево, к стене. Вправо, к другой стене. Посмотрел вверх, на трибуны. Вниз, на мокрый пол. Точно так, как делал зверь. Прощупывая, принюхиваясь к пространству, в которое меня швырнули.

Каменный стоял на месте. Голова чуть поднялась, и я видел, даже со своего конца арены, как она медленно поворачивалась. Вправо. Влево. Назад на меня. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками, и в них что-то сдвинулось. Что-то, чего секунду назад не было.

Звякнула цепь. Короткий металлический звук, и я увидел, как провисла петля между ошейником и тем что цепь держало. Ослабили. Кто-то наверху крутанул лебёдку, дал зверю ещё метр или два свободы. Каменный пока не двигался. Стоял, дышал, голова низко, ноздри работали.

Я опустился на четвереньки.

Колени на мокрый камень, ладони на мокрый камень. Холод прошиб сквозь штаны мгновенно. Наклонил голову к полу и втянул воздух носом. Запах крови, старой и свежей. Запах палёного гранита. Запах зверя, тяжёлый, минеральный, как мокрая глина после дождя.

Сделал шаг вперёд на четвереньках. Ещё один. Медленно. Колено, ладонь, колено, ладонь. Руки тряслись. Мелкая дрожь, от которой пальцы подпрыгивали на камне, и я не мог её унять. Тело знало, что впереди тонна мышц и ярости, и тело хотело встать и бежать, и мне приходилось каждый сантиметр продавливать сквозь этот тремор.

Но я шёл за импульсом. Интуиция сказала: вниз, к земле, на его уровне. Не стой над ним. Не будь двуногим. Будь тем, кто тоже прижат к камню.

Смотрел на дрейка, на линию челюсти, на горло, на массивную грудь, ходившую ходуном. Старался всем собой, тем какполз, как дышал, тем как держал голову, низко, ниже его, гнал одно: мы оба здесь оказались не по своей воле. Я вижу. Это теперь твоя территория. Я не претендую.

Дрейк дёрнулся.

Два шага вперёд, три, тяжёлый топот, от которого пол загудел под моими ладонями. Лязг цепи, натянулась, ошейник врезался в шею, зверь хрипнул и остановился. До меня оставалось метров восемь, может семь.

Толпа взревела.

— ДАВА-А-АЙ!

— Раздави его!

— Втопчи в камень!

Вой, свист, топот сотен ног по трибунам. Арена гудела, и в этом гуле я вдруг подумал о другом.

Горячий камень за пазухой, у рёбер.

Дрейк разумен. Каменные тупее Грозовых, Пепельник так сказал, и Система подтвердила, средний-высокий интеллект. Но средний-высокий для дрейка второго ранга всё равно выше любого зверя, с которым я работал. А что отличает разумное существо от неразумного? Не скорость мышления и не память, а способность распознавать намерение. Понимать, что другое существо делает что-то для тебя. Что подарок, это подарок, а не ловушка.