Книга Укротитель Драконов 2, страница 125 – Ярослав Мечников

Она смотрела мне в глаза долго, секунд пять или шесть. Водянистые зрачки, неподвижные, как у рептилии. Будто проверяла или скала что-то. Злость, вызов, враньё.

Я держал взгляд, но без вызова: ровно и спокойно — так, как смотришь на зверя, который может убить, но пока решает.

Она разжала пальцы резко, будто обожглась. Ворот рубахи упал обратно на грудь. Я сглотнул.

— Когда провалишься-с-с, — она отступила на шаг, поправила плащ, — а ты провалишься-шь, покровительство Грохота уйдёт. И тогда будет другой разговор. И с каменным, и с-с-с тобой.

Женщина развернулась и пошла вверх по ступеням. Двое Псарей двинулись за ней, по бокам, чуть позади. Один шагал слева, и Игла на ходу, не оборачиваясь, положила ему руку на задницу. Ладонь легла привычно, по-хозяйски. Парень не дёрнулся, даже шаг не сбил. Привык видимо.

Меня замутило — не от страха, от него уже отходил, а от чего-то другого. От того, как буднично и обыденно тут всё перемешано: власть, насилие, тела. Всё инструменты, всё ресурс. Драконы, люди, парни с начищенными серьгами.

Захотелось просто развернуться, пройти мимо Врат и идти вниз по хребту, пока ноги несут. Куда угодно. Подальше от этого места, от кнутов и клеток, от Иглы с её масляными глазами. Глупое желание, детское. Я его узнал. Оно приходило и в прошлой жизни, каждый раз, когда я видел, как дрессировщик входит в клетку с хлыстом, каждый раз, когда начальство отказывало в финансировании, когда зверя усыпляли, потому что так дешевле. Приходило и уходило. Потому что уходить некуда. Мир суров. Этот, тот, любой. Суров, и населён людьми, часть которых отвратительна, часть равнодушна, и только малая доля стоит того, чтобы ради них оставаться.

Идеалист во мне скулил. Я привычно придавил его. Не убил, конечно, его убить невозможно. Просто отодвинул, чтобы не мешал работать. Всю жизнь так — обе жизни.

Делай то, что можешь. Там, где ты есть. С тем, что у тебя есть.

Я выдохнул. Развернулся к двери Зала.

Молчун как раз выходил, придержав тяжёлую створку плечом. Увидел меня, кивнул. Махнул рукой: заходи.

Я пошёл за ним. В животе было пусто и холодно.

Внутри всё выглядело иначе, чем на допросе. Тот же зал, те же грубые стены, те же два факела. Но порядок сломался. Бычья Шея стоял у дальней стены, привалившись плечом, руки скрещены на груди. Пепельник сидел на краю стола, свесив ногу, крутил в пальцах что-то мелкое, то ли монету, то ли пуговицу. Трещины не было. Тень сидел в том же углу, на том же табурете, будто не двигался с прошлого раза. Грохот за столом, локти на столешнице, подбородок на сцепленных кулаках.

Когда вошли, разговоры оборвались. Пепельник поднял голову, красные глаза скользнули по мне, по Молчуну. Бычья Шея повернулся, хрустнув шеей. Грохот смотрел из-под бровей, водянисто-серый глаз неподвижен.

— Говори, — сказал Грохот. Голос сухой, без интонации. Потом пауза в полсекунды: — Быстро.

Я шагнул вперёд, на середину зала, чтобы видеть всех.

Собрался. Секунда, две.

— Ну? — Грохот стукнул кулаком по столу негромко, но гулко.

— Каменный меня принял, — начал я. — Подпускает, ест при мне, охраняет территорию. Это хорошо, но этого мало. Он признаёт меня одного. Любой другой человек для него враг. Любой звук кнута, любой крик Псаря в соседней клетке откатывает его назад. Он нервничает, срывается, и нужно начинать сначала.