Книга Укротитель Драконов 1, страница 163 – Ярослав Мечников

Я сидел и смотрел на Мглу.

Лиловая масса дышала внизу. Языки тянулись к кромке, облизывали камень и отползали. Привычная картина, но сегодня впервые я глядел на неё и не чувствовал ни страха, ни тревоги. Давление в груди ушло. Пробка ушла. Осталось ровное понимание того, что Пелена и я можем сотрудничать.

Костяник говорил в первый день, давно, когда всё только начиналось: ищи возможность для лишних купаний, если тело позволяет. Тогда это звучало безумием. Сейчас звучало как план. Приходить сюда, когда есть время — погружаться глубже, стоять дольше. Тело на первом круге Закалённого, впереди ещё четыре, и каждый сделает кости крепче, кровь гуще, лёгкие шире. Каждый приблизит к порогу, за которым можно установить Связь с Искрой.

Мгла дышала. Я сидел на мокром камне и дышал вместе с ней.

* * *

Вечером барак выглядел как лазарет после боя.

Половина коек занята телами, которые лежали на боку или на спине и не двигались. Кто-то дрожал под тонким одеялом, кто-то тихо стонал. Миски с кашей стояли на полу нетронутые, каша остывала и покрывалась плёнкой. Запах Горечи и рвоты висел в воздухе.

Репья в бараке не было. У Костяника, видимо.

Я сидел на койке и ел медленно, без удовольствия. Каша была как всегда, серая, водянистая, с привкусом ячменя и золы. Аппетит после прорыва почти пропал, тело требовало покоя, а не еды, но я знал, что нужно есть. После любой перестройки организм требует строительного материала, и если не дать его сейчас, завтра будет хуже.

Шило лежал на соседней койке. Бледный, губы серые, руки обхватили живот. Его потряхивало, и он дышал ртом, короткими и частыми глотками.

— Эй. Шило.

Глаза открылись — мутные и воспалённые.

— Туго было?

Кивок еле заметный, больше похожий на судорогу.

— Когда будут силы, подойди. Научу кое-чему, легче будет стоять.

Ещё кивок. Глаза закрылись.

Я доел кашу и поставил миску на пол.

Дверь барака ударилась о стену.

Холодный воздух хлынул внутрь, и с ним вошли люди. Первыми два Псаря, за ними Трещина, а за Трещиной, неторопливо, заложив руки за спину, Пепельник. Темная кожа, пепельные волосы до плеч, красные глаза, которые в свете масляных ламп казались тёмными провалами.

— Встали! — рявкнул Псарь. — Построение!

Барак зашевелился. Те, кто мог, сползали с коек и вставали вдоль прохода. Те, кто не мог, пытались. Один парень, длиннорукий, с рваным ухом, поднялся на колени и тут же завалился обратно. Псарь дёрнул его за ворот, поставил на ноги, отпустил. Парень качнулся, но устоял.

Строй получился кривой и жалкий. Бледные лица, ввалившиеся глаза, трясущиеся руки. Миски с кашей остались на полу, кто-то наступил в свою и не заметил.

Пепельник стоял у входа и молчал. Руки за спиной, подбородок чуть опущен, взгляд скользил по лицам. Задержался на мне секунду, две и пошёл дальше.

Потом двинулся вдоль строя медленно, шаг за шагом, разглядывая каждого. Сапоги стучали по доскам пола. Больше никаких звуков. Даже стонавшие замолкли.

— Сегодня, — сказал Пепельник тихо, и тишина в бараке стала такой, что слышно каждый слог, — Трещина рискнул. Прислушался к моей рекомендации, которую я давал не первый месяц. Увеличил время погружений сверх установленного предела.

Он остановился. Повернулся к строю.

— Трое сдохли сегодня.

Трещина, стоявший у двери, произнёс имена ровно и без паузы между ними.