Книга Укротитель Драконов 1, страница 154 – Ярослав Мечников

Костяник разжал мне челюсть двумя пальцами, как разжимают пасть зверю перед осмотром. Щепоть серого порошка легла под язык.

— Ясное дело, пошевелиться не сможешь, выплюнуть тоже. Но предупреждаю на всякий случай. Подержать надо полглотка. Потом дам питьё, к тому времени глОтка уже должна шевелиться. Давай.

Первую секунду ничего не было. Порошок лежал под языком, сухой и безвкусный. Потом загорелось.

Не как перец, не как ожог от кипятка. Загорелось так, будто кто-то положил в рот раскалённый уголь и прижал языком к нёбу. Жар пошёл вглубь, в дёсны, в корни зубов, вниз по горлу, и каждая слизистая, каждый кусок мягкой ткани во рту превратился в открытую рану, в которую сыпали соль и поджигали. Глаза залило слезами. Челюсти свело, мышцы лица задёргались сами по себе, единственное движение, на которое тело оказалось способно.

Хотелось орать. Хотелось выгнуться, сжаться, схватиться руками за лицо, выплюнуть эту дрянь, выцарапать её из-под языка ногтями. Ничего из этого я не мог. Лежал и горел.

Боль заполнила всё — не осталось ни картинки летящего Грозового, ни голоса Костяника, ни капли в углу, ни потолка. Только огонь во рту, яркий, белый изнутри, как вспышка, от которой жмуришься. Ад, вывернутый наизнанку и засунутый под язык.

Сердце заколотилось. Быстро, рвано, как у загнанной собаки. Удары отдавались в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые я по-прежнему не чувствовал. Но пульс чувствовал и он бился везде, заполняя тело изнутри.

— Держись, — голос Костяника откуда-то сверху, далёкий, как из колодца. — Немного ещё. Потерпи.

Я почувствовал собственное дыхание, которое до этого было мелким и неощутимым, вдруг стало глубже. Рёбра раздвинулись, и воздух прошёл в лёгкие, хрипло, с присвистом. Грудная клетка поднялась и опустилась. Ещё раз. Из глубины, из-под той пробки, которая сидела под рёбрами последние дни, что-то поднималось — лезло вверх по пищеводу, по горлу, раздвигая стенки.

— Ещё чуть-чуть, — сказал Костяник.

Вдох вырвался из горла сам. Тяжёлый, хриплый, со звуком, похожим на стон. Рот раскрылся, и воздух влетел внутрь, смешавшись с жаром порошка, и от этой смеси глаза полезли из орбит.

— Теперь пей.

Что-то ткнулось в губы. Край плошки. Жидкость полилась в рот, тёплая — с травяным привкусом. Половина потекла по подбородку, по шее на тюфяк, но глотка работала. Плохо, но глоталось. Маленький глоток. Ещё один. Ещё.

Жидкость шла внутрь и гасила огонь. Боль отступала, скатываясь вниз, в живот, где сворачивалась тёплым клубком.

Рука дёрнулась. Правая. Пальцы шевельнулись, скребнули по тюфяку. Потом левая нога, от бедра до стопы, прошла волна покалывания, будто отсидел и кровь хлынула обратно. Я закашлялся резко и сильно, тело выгнулось, и я рванулся на бок.

Рука Костяника легла на плечо и вернула обратно.

— Нельзя на бок. Лежи так. Пусть жидкость идёт внутрь. Вниз. Не расплёскивай.

Я послушался. Лёг на спину, давя кашель, проглатывая его обратно. Жидкость внутри работала. Чувствовал, как она расходится по телу, размягчая что-то твёрдое и каменное, что набралось в мышцах за время окостенения. Пальцы на ногах задвигались. Колени согнулись. Шея повернулась, и я наконец посмотрел в сторону, по собственной воле.

Пот лился по лбу, по вискам, по шее. Тело размякло, расслабилось, и вместе с потом из него выходила та каменная тяжесть, которая минуту назад держала каждый сустав в тисках.