Книга Укротитель Драконов 1, страница 151 – Ярослав Мечников

— Окостенел, — сказал он.

Кто-то из Псарей переступил с ноги на ногу.

— Чего?

— Окостенел, говорю. Мгла схватила. Тело перестроилось наполовину и встало. — Трещина наклонился ниже. — Бывает, когда прорыв не проходит до конца. Мышцы каменеют, нервы глохнут. Сознание на месте, а тело отключается. Нехорошо это, — добавил после паузы.

Я лежал. Смотрел на его лицо снизу вверх и думал: я всё слышу, я здесь, просто не могу пошевелиться.

Как в том случае, про который читал когда-то. Сонный паралич, только наоборот. Не мозг проснулся раньше тела, а тело вырубилось, пока мозг работал. Осознание при полной неподвижности. Был такой синдром, название вылетело из головы, что-то на «л». Люди лежали в больницах неделями, глаза открыты, сознание на месте, а все вокруг думают — овощ.

Трещина выпрямился. Обвёл взглядом площадку.

За его спиной видел Червей. Стояли полукругом, мокрые после Мглы, лица серые в сумерках. Репей там, во втором ряду, и на его роже сидела ухмылка, которую тот даже не пытался спрятать. Тихоня стояла ближе, чем остальные, губы сжаты в белую полоску, руки стиснуты в кулаки вдоль тела. Шило выглядывал из-за чьего-то плеча.

Псари хмурились. Один скрестил руки на груди, второй смотрел на Трещину, ожидая приказа.

— На Средний его, к Костянику, — сказал Трещина. — Живо. Если по дороге оклемается, хорошо. Если нет…

Старик не договорил, пожевав дёснами.

Меня подхватили. Двое Псарей, по одному с каждой стороны, руки подцепили под мышки и под колени. Понесли. Голова запрокинулась, и я видел перевёрнутый мир: удаляющуюся площадку, фигуры Червей, которые стали меньше. Трещину, стоявшего на кромке со скрещенными руками. Лиловую полосу Мглы за его спиной.

Ступени. Каждый шаг отдавался толчком в позвоночник. Псари пыхтели, переговаривались коротко.

— Тяжёлый, зараза. Для дохляка.

— Кости. Закалка набухла, а прорыв не прошёл. Видал такое на южном?

— На южном они дохли.

— Этот пока дышит.

Бараки Нижнего яруса проплыли мимо. Серые доски, просевшие крыши, верёвки с тряпьём. Запах кислятины и горелого мха. Всё знакомое, всё видел каждый день месяц подряд, а сейчас, снизу вверх, в перевёрнутом ракурсе, казалось чужим.

Подъём стал круче. Ступени уже, камень глаже. Загоны.

Рык — глухой, утробный, пробивший воздух откуда-то справа. Потом второй, тоньше и злее. Я скосил глаза, насколько позволяла запрокинутая голова. Клетки, ряд за рядом, тёмные прутья, тёмные тела за ними. Запах серы, мочи и старого мяса. Где-то там, в одной из этих клеток, Искра. Лежит, ест по команде, ждёт.

Рык повторился. Другой зверь, крупный, судя по глубине звука. Каменный, может быть.

Потом увидел людей.

Четверо. Нет, пятеро. Шли по проходу между загонами навстречу, и Псари, несшие меня, молча прижались к стене, освобождая дорогу.

Двое впереди были одеты в чёрное. Длинные плащи с высокими воротниками, хорошая кожа, не клановская, не местная. Один высокий, худощавый, с коротко стриженной головой. Второй шире, ниже, борода убрана в косу. Оба шли так, как ходят люди, привыкшие, что перед ними расступаются.

За ними, чуть позади, двигались трое в кожаных куртках с железными браслетами на запястьях. Три зубца на каждом. Железные Руки. Я узнал Пепельника по его сутулой фигуре и по погонялке, которую он всегда держал вдоль ноги. Двое других были мне незнакомы.