Книга Системный Кузнец VII, страница 100 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

На вышке — силуэт арбалетчика. Слышен щелчок механизма — болт ушёл в темноту.

Вой теперь был везде, со всех сторон, отражаясь от холмов, усиливаясь эхом. К нему добавлялось рычание, клацанье зубов. Звуки охоты.

Брок стоял в тени у повозки и смотрел на суету с кривой усмешкой.

— Ссыкуны, — процедил охотник, когда я подошёл. — Ни один не практик. Если эта стая — двадцать голов, то перебьют их, как пить дать.

Промолчал. Смотрел на стражников — пятеро, если считать арбалетчика на вышке. Четверо строились в линию у костра, мечи наголо. Лица бледные.

Они были обычными солдатами, но не воинами. Наверное, всю жизнь простояли на этом посту, проверяя подорожные и собирая пошлины. Самое страшное, с чем сталкивались — пьяные контрабандисты, а теперь — стая хищников и метель.

С вышки полетел болт с горящим наконечником. Промасленная тряпка чертила огненную дугу сквозь снег, освещая силуэты на склоне холма. Приземистые и поджарые, шерсть свалявшаяся, клочками — местами её не было вовсе, и виднелась серая кожа, похожая на наждак. Челюсти непропорционально большие… Злые глаза блестели отражённым светом.

Пятнадцать, может больше. Потом тьма снова поглотила их.

— Видал? — Брок сплюнул в снег. — Серьёзные ребята. Не такие страшные, как волки, но эти хиляки их не остановят — слишком уж их много.

Сердце колотилось. Я видел тварей и пострашнее — Мать Глубин, Рой, мутировавшего Брандта, но тогда у меня была Ци и сила. Сейчас — только солдатский тесак, короткий и тяжёлый, и тело, которое едва слушалось.

Инстинкт орал: «Прячься!», но я стоял.

— Ты чего вышел-то? — Брок покосился на меня. — Лезть собрался?

— Нет. — Голос был ровнее, чем ожидал. — Буду рядом смотреть.

Охотник хмыкнул и ничего не сказал.

Мы ждали. Брок заговорил тихо, почти шёпотом.

— Слушай сюда, малой. Эти хиляки — не бойцы, ты сам видишь. Койоты их разорвут за пару минут.

Смотрел на стражников, что сбились в кучку у костра, спина к спине.

— Мы сидим тихо, — продолжил Брок. — Я выжидаю. Когда стая закончит — добью ослабших тварей. Кровищи будет море, но наши руки чистые. Это ж звери натворили, а не мы.

Охотник наклонился ближе.

— Ворота открыты будут — мёртвые не запирают. Уходим на юг. Никто нас ни в чём не обвинит.

Логика была железной, как его топор.

— Или…

Брок сделал паузу.

— Или я лезу сейчас. Но тогда они увидят, что я практик. Вопросы посыплются — кто такой, откуда, почему врал? Эти пятеро — солдаты Короны, даже если спасу их шкуры — побегут докладывать. Слух пойдёт: какой-то мужик с беженцами, да ещё практик…

Усатый провёл большим пальцем по лезвию топора.

— За нами хвост пустят, так что решай.

Я молчал. Перед глазами всплыл образ: белый домик у моря. Кузня с открытыми ставнями, запах соли и раскалённого металла. Ульф сидит на пороге, что-то мастерит из дерева. Солнце, тишина, покой.

Мечта.

«Если позволить этим людям умереть — мечта станет ближе,» — подумал я. — «Логически — Брок прав. Это не убийство, а невмешательство.» Но смогу ли потом ковать в этой кузне? Смотреть на море и не видеть их лица? Не слышать крики?

Двадцать лет в МЧС. Сколько раз лез в огонь за чужих людей? Сколько раз мог не лезть, и никто бы не узнал? «Можно быть живым снаружи и мёртвым внутри. Я такое видел. Не хочу.»

Эхом вернулись слова Брока: «Благородный, как папаша.» И вдруг понимание — это не упрёк, а наследство в каком-то смысле. Арвальд погиб, но его помнят и уважают. Йорн нёс его память через всю жизнь, и ради этой памяти рискнул собой в последнем бою.