Книга Три Царя, страница 366 – Игорь Маревский

Внезапно его словно выдернули из мороза лютой зимы и бросили живьем вариться в бурлящий котел. В попытке успокоить сознание девочки, он случайно вторгся в него и на себе переживал её воспоминания. От увиденного Семирода бросило в холодный пот. Он лицезрел настоящую бойню, устроенную невиданной ему расой и монстрами, из которых сочился зловонный дух. Наблюдал, как пойманные в тиски жители деревни переживают свои последние мгновения. Как Маруська не отпускает руку своей матери.

Краски реальности стали сгущаться вокруг, а голоса умерших сливались в хор страдания и мольбы. Семирод постарался как можно скорее привести разум девочки в покой, ведь именно она была источником происходящего. Духи тянулись к ней, они мучили её изнутри, так же как и она мучила их своим присутствием. Дыхание Маруськи постепенно замедлялось, пока она наконец не открыла глаза. Полные ужаса и страха, но ни единой слезинки.

Семирод помог ей встать только для того, чтобы она вновь упала, при виде тех, кого и не надеялась больше увидеть. Они замерли точно в таком же положении, как и в тот день, как она их запомнила. Заключенные в мрачные коконы, они навеки так и останутся статуями напоминания. Маруська потянулась к ним пальчиками, хлюпая носом, а Семирод видел, как на детском личике изображается то, что ни никому не пожелаешь.

Она тянулась медленно, опасаясь дотронуться до обугленных тел своих родителей, что лежали в обнимку, сжимая маленькое дитя. На её глазах навернулись слезы, что отказывались спускаться по пухленьким детским щекам.

Семирод хотел сказать, но запах гари и смерти, заставший в его горле, не позволял словам выйти наружу. Мысли и кошмары о том дне, обрели форму, и она больше не могла сопротивляться боли, что терзала её душу. Маруська заплакала.

— Нужно провести обряд, — сухо прохрипел Семирод.

Вдруг Семирод ощутил, насколько он очерствел за все годы отшельничества. С этими словами, сказанными в холодной и безразличной манере, он словно потерял часть себя. Последнее, что связывало его с миром, к которому когда-то принадлежал. Он слишком долго сопротивлялся, слишком отчаянно пытался уйти в мир Лик, что просто забыл каково это переживать. Каково это видеть слезы на лице ребенка, что даже не состоянии дотронуться до тел своих родителей.

Маруська ничего не ответила. Вместо этого, маленькая девочка встала, утерев сопливый нос, закрыла рукавом глаза и, зашмыгав, впервые заговорила с ним.

— Дедушка, Семирод.

Он не знал, что сказать.

Она заплакала еще сильнее, пытаясь говорить сквозь слезы.

— Научи меня, дедушка Семирод. Научи меня, как врачевать.

— Маруська, — только сумел выдавить из себя тот.

— Научи как врачевать, как жизни благие спасать. Маменька моя и папенька, Ванюша маленький почили с концами…

Семирод почувствовал, как глаза набухают, а рука вцепились ногтями в посох.

— Всеми богами тебя прошу, Дедушка, Семирод. Научи, обучи меня! — продолжала она, плача в рукав, хлюпая носом. — Расскажи, как лечить, как помогать, как ты это делаешь. Ведь ты можешь, правда? Стукни посохом, верни их… Ты … же … волхв.

— Маруська, девочка… они… я не могу.

Она заплакала сильнее, но пыталась держать себя в руках, насколько это возможно для дитя.

— Я, может маленькая и глупая, ничего не знаю, но могу воду таскать. Маменька моя учила, что женщина должна быть сильной. Папенька мой всегда говорил, что стряпать нужно уметь для мужа будущего. Я и то и то могу, Дедушка Семирод! — она на секунду, лишь на мгновение показала свои покрасневшие от слез глаза, а затем спрятавшись за рукавом, продолжила. — Худенький ты, дедушка, худенький совсем Семиродушка, кушать тебе надобно больше.