Книга Три Царя, страница 242 – Игорь Маревский

Пилорат забросил в рот кусочек хлеба, смоченный в молоке, и загрыз головкой сыра. От неловкого движения он чуть не уронил стакан, от чего ему резко стрельнуло в бок. Это было внезапностью и для самого меридинца, и тот не скрывая скорчился в гримасе боли. Маруська тут же потянулась к брюху Пилората и подняла рубаху. Огромный шрам на весь живот едва заметно пульсировал и наливался алым оттенком.

— Великая Жерба! — запричитала Рожка. — Это ж кто тебя-то подрал так? Не медведь то ненароком, как нашего кабачника? Шрамище то ужасный какой.

Пилорат отодвинул рубаху, и кивнув Маруське ответил:

— Не медведь, но один очень странный человек, — произнес он с ноткой загадочности в голосе.

— Бились то хоть за дело доброе, славное? — не успокаивалась Рожка, которая пользовалась моментом, пытаясь завести разговор.

— За честь, на смерть, — холодно выговорил мужчина.

— Вам молодым лишь бы поубивать друг дружку! — ахнула Старушка. — То секирами машут, то кулаками. Я так понимаю, что раз ты хлеб мой ешь, значит одержал победу?

— По… — осекся Пилорат на полу слове. Маруська с интересом посмотрела на меридинца, как и Семирод. — Проиграл я тот бой, добрая мать, лгать за столом перед богами не стану.

— Так как ты все еще жив? — в этот раз спросил старик.

— Сам так и не понял, — не колеблясь, ответил тот.

— Ну значится, боги так решили. Я опять извиняюсь за своё любопытство, уж простите старухе то. У меня гостей то не бывает, да на селе со мной мало кто разговаривает. Кивают, здороваются, о делах спрашиваются, и тук на этом.

— Ты нас приютила, хлебом накормила, девочку молоком напоила. Спрашивай мать, если смогу дать ответ, то так и сделаю.

Рожка бросила кусок сала ленивому коту, и тот, по-барски обнюхав его, заразно зевнул и принялся облизывать.

— Что было интересного в том человеке?

Пилорат на удивление самому себе улыбнулся, и чуть не рассмеялся.

— Помимо того, что ходит он со зверьком на плече, он еще и сражается вместе с ним? Пожалуй, не многое…

— Вот чудо! — захохотала Рожка. — Со зверьком ходит? Что за зверек то? Птица али какая или, может, кошак как мой?

— Аури, добрая мать. Раса, созданная богами. Трюкачи.

Рожка поковырялась длинным ногтем единственном переднем зубе, а затем проговорила:

— Аури? Не слыхала о таких. Чем только не полон мир наш славный и чудесный. Какие только красоты и подарки не оставили нам боги. Признаться правда, трещал кто-то у нас на селе о человеке-звере, будто головы у него две — одна людская, вторая животная. Ходит, мол, такой по лесам, лишь изредка забредает в деревни. Видимо и к нам однажды наведался.

Пилорат нахмурился:

— Давно ли говорили, добрая женщина? Давно ли видали его?

Рожка почесала редеющие седые волосы:

— Да уж несколько зим назад, а может и недавно совсем. Прости, молодец, память совсем подводит в последнее время.

Меридинец ничего не ответил. Вновь настала тишина. Семирод был молчалив. Со стороны могло показаться что старик, слушая разговоры новоиспеченных путников, думал о чём-то своем. Маруська по-прежнему всячески избегала встречи с глазами с отшельником.

— Ну ладно уж, покушали, может еще хотите? Я завтра щи в гусятнице хотела сделать, но могу и сейчас.

— Нет, нет, — прервал молчание Семирод. — Благодарим тебя, добрая женщина, за кров и за хлеб. Мы, пожалуй, пойдем, ночлег еще найти надо.