Книга Железная леди для Священной империи, страница 135 – Dimash Suleimen

На обратном пути, когда их обогнал кто-то из сельчан, Ганс ответил на вопрос о госте с пугающей простотой. Но в этой простоте скрывался расчет.

Дома Ильза, не дождавшись, пока мать — кроткая, как утренняя тень, Марта — закончит свои дела, решительно вскрыла ларец.

— Купчая, — выдохнула Марта, разглядывая свиток. Её пальцы, огрубевшие от работы, дрожали. — Земля... Но где она? Земля далеко — не управиться.

Ильза, глядя на пустую повозку и ларец, сжала кулаки. Она видела, как в глазах отца блеснула искринка странной, тяжелой свободы. — Матушка, — голос Ильзы прозвучал почти шепотом, но в нем слышалась сталь, — отец не купил эту землю. Он её выменял. За пасту. За право других людей пировать на нашей крови.

Марта не поняла до конца, но почувствовала холод, исходящий от этих бумаг. — Земля — это покой, — прошептала она, пытаясь обмануть саму себя. — Земля — это долг, — возразила Ильза, глядя, как солнце медленно тонет в швабских лесах. — И теперь, когда мы вошли в эту игру, нам придется либо властвовать, либо сгореть. Вопрос лишь в том, чьей рукой нас будут водить: дома Заксена или самой Судьбы.

Земля — тридцать моргенов поймы, восемьдесят — суходола, сотня с лишним — лесных угодий, да еще пара быков и мулы. Ильза, вчитываясь в мелкий, сухой почерк писца на пергаменте, чувствовала, как внутри ворочается тяжелое, холодное предчувствие. Человек, отписавший им это имение, был либо безумцем, либо игроком, делающим ставку на судьбы целых семей.

— Земля, — прошептала она. — Отец, ты понимаешь, что мы не просто пашем, мы теперь несем ответственность за эти души?

Но отец был ослеплен — не золотом, а возможностью владеть. В тот момент, когда Ильза увидела в ларце кабальные записи на людей, — она поняла: их втянули в узел, который нельзя развязать, можно лишь разрубить.

В «Четырех морях» Заксен встретил их с тем же притворным радушием, с каким дворяне принимают вассалов, готовых отдать жизнь за их прихоть. Серебряное блюдо, в которое он бросил закованных в броню речных чудовищ, — блестело вызывающе чисто.

— Ты говоришь, это наш секрет? — спросил Адальберт, тыча вилкой в клешню, сжимающую её с яростью, достойной адских псов.

— Так точно, — отозвался Ганс, чей голос звучал глухо.

Ильза, завязав передник, вступила в игру. Она видела, как Адальберт наблюдает за ней, словно ювелир, оценивающий чистоту камня. Она была для него не ребенком, а инструментом, ловким и острым, как те инструменты, что она выложила на стол: ножницы, костяные иглы, скребки.

— Сначала кипяток, — отрывисто, почти по-мужски, скомандовала она.

Её руки, белые и тонкие, двигались с пугающей точностью. Она не просто варила — она вершила ритуал. Очистка, выдержка, разделка. Адальберт, обычно брезгливый, не отрывал глаз от того, как легко поддавались её пальцам жесткие, как железо, панцири. В этом было что-то почти языческое, нечто, что заставляло его забыть об учтивости.

— Попробуйте, господин, — она протянула ему серебряную ложечку с янтарным содержимым панциря.

Адальберт вкусил. Вкус был пронзительным, чистым, лишенным той жирной сытости, что давал «золотой соус». Это была сама суть речной жизни — дикая, холодная и острая.

— Ты умна, девочка, — промолвил он, и в его голосе, впервые за день, прозвучала тень уважения. — Ильна, верно?