Книга Серый кардинал империи: Путь в чины, страница 310 – Dimash Suleimen

— Господин Первый министр, входите. — Опустив голову, советник едва слышно, одними губами шепнул на ухо старику: — У Его Величества сегодня крайне дурное расположение духа. Подбирайте слова с величайшей осторожностью, умоляю.

Тарасов понимающе прищурился, беззвучно поблагодарил советника кивком головы и высоко поднимая ноги, перешагнул через массивный деревянный порог.

Внутреннее убранство огромного зала тонуло в ярком сиянии сотен свечей и густых клубах ароматного дыма. У южной стены висела величественная картина с изображением ангелов, под которым располагался богато украшенный алтарь. Прямо напротив алтаря высилась массивная бронзовая треногая курильница ростом с человека; сквозь её узорчатую резную крышку непрерывными струями поднимался полупрозрачный белый ладан, наполнявший весь зал тяжелым, дурманящим ароматом.

Осмотрев помещение, Тарасов не обнаружил здесь привычного императорского трона. Вместо него в самом центре зала, прямо перед алтарем, располагалось невысокое круглое возвышение из белоснежного мрамора шириной в семь метров. На нем лежало тонкое одеяло, в центре которого красовался искусно вышитый огромный знак. Пол вокруг этого ложа был выложен драгоценным золотым кирпичом, образующим строго по кругу символы. Это было знаменитое ложе, на котором император ежедневно предавался медитациям и духовным практикам.

Однако сейчас ложе пустовало. Император империи не занимался созерцанием.

Советник мягко увлек Тарасова в правую часть зала, к покоям, отделенным от основного пространства тончайшими полупрозрачными занавесями из дорогого газа. Сквозь легкую дымку угадывались очертания просторной внутренней опочивальной комнаты.

— Ваше Величество, Первый министр прибыл, — смиренно и тихо доложил советник, согнувшись.

Последовало долгое, мучительное ожидание, от которого у любого непривычного человека задрожали бы поджилки. Наконец из-за плотных занавесей донесся чистый, хрустальный перезвон гонга.

Только тогда советник осмелился аккуратно приподнять край шторы и шепнул министру:

— Проходите, господин Первый министр.

Тарасов глубоко вдохнул, поправил складки своего парадного мундира и шагнул в личные покои государя. Стоило ему пересечь черту, как он тут же, словно рушащаяся гора или падающая колонна, опустился на колени:

— Ваш верный слуга Тарасов приветствует Его Величество! Да живет мой государь десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет!

— Поднимись, Григорий — раздался в тишине опочивальни чуть гнусавый мужской голос. В нем сквозила легкая, ленивая истома. — Я вызвал тебя в такой поздний час, прости, что нарушил твой покой и сладкие сны.

«Григорий» личное имя Первого министра. То, что император пренебрег официальным протоколом и назвал главу правительства по имени, считалось в имперском дворе проявлением величайшего, почти немыслимого доверия и монаршей милости.

Старик медленно поднялся с колен, на его лице заиграла благообразная, почти отцовская теплая улыбка:

— Ваше Величество, ваш старый слуга в силу возраста почти перестал спать ночами. Так что для меня великая радость и честь составить компанию моему государю в эти тихие часы.

В ту же секунду пухлый советник бесшумно подкатил к Первому министру мягкий парчовый табурет-банкетку, приглашая присесть. И вновь это была исключительная привилегия среди сотен гражданских и военных чинов империи сидеть в присутствии императора дозволялось одному лишь Тарасову.