Книга Обожженные изменой. Право на семью, страница 110 – Виктория Волкова

— И как удалось пронести в отель. Он же охраняется!

— Человеческий фактор, Ирушка, - морщится от боли отец, сжимает мои холодные пальцы, стараясь всячески поддержать. Отвлекается на звонок брата. Отходит в сторону поговорить.

«Значит, все плохо. И от меня скрывают», - думаю я, тупо таращась на понурую фигуру отца.

«Господи, у кого бы разузнать?» - беспомощно обнимаю себя руками.

И поднимаюсь с места, когда в холл хирургии входит Петя Сохнов.

— Скажи мне, - подлетаю к нему. – Какое еще второе ранение? Куда? Он будет жить?

— Ир, тут клиника хорошая. На огнестрелах хирурги собаку съели. Вытащат, как новенький будет, - успокаивает меня Сохнов. А у самого глаза с черной поволокой. Тоже понимает, что безнадега. Только не хочет или не может мне сказать.

-Я поняла, Петь, - киваю, возвращаясь на место.

— Ты бы поберегла себя, систер, - просит он, садясь рядом. – Давай я тебя домой отвезу? А сам дождусь результата и позвоню.

— Дождусь, пока прооперируют, - мотаю головой. Степа точно бы никуда не ушел. И я останусь. - Тут есть где-нибудь рядом храм, - тяжело поднимаюсь с места. Оглядываюсь по сторонам. – Пап, давай сходим? – предлагаю вернувшемуся отцу.

— На территории есть, - машет куда-то в сторону Петя. – Идемте все вместе. До конца операции успеем.

Облокачиваюсь на руку отца. Иду медленно. Придерживаю живот и морщусь от боли.

— С тобой все хорошо? – первым замечает Сохнов.

— Нет, - признаюсь честно. – Мне бы к врачу. Что-то идет не так, - чувствую, как все тело пронизывает резкая боль.

— Сама идти сможешь? – смотрит в упор отец. Ему же волноваться нельзя. А я… А мы…

— Вызовите акушеров! – кричит медсестрам Сохнов. Благо мы еще не вышли из отделения.

— Мы рожаем, девушка? – подбегает ко мне одна из девчонок.

— Не знаю как вы, - через боль улыбаюсь ей, - но мне еще рано.

— Какой срок?

— Тридцать недель.

— У нас хорошие врачи. Постараются сохранить…

— Хорошо бы, - всхлипываю в голос.

— Так, слезы прекращаем, садимся в кресло-каталку и едем, - подходят ко мне две толстеньких акушерки. – Такси подано. Только не плачь, девочка, ладно?

Киваю сквозь слезы. Слышу как хирургические объясняют коллегам.

— Мужа подстрелили. Очень тяжелый. Ушиб сердца и легких. Сам Гаретов приехал оперировать…

«Очень тяжелый! Ушиб сердца», - бьет по голове словно кувалдой. Мой Степа! Мой!

В глазах темнеет, а ноги заливает прозрачная жидкость.

Началось, мамочки! Началось! Дай бог нам всем удачи!

Медленно прихожу в себя, словно выплываю из черного мутного марева. Пытаюсь сфокусироваться на звуках вокруг и не могу. Снова отрубаюсь. Слышу голоса. Мужские, женские. Что-то обсуждают. Какого-то тяжелого больного. Делают неутешительные прогнозы. Говорить не сможет, даже дышать самостоятельно.

Пристрелите меня, что ли?

Вспоминаю, как бежал по лестнице. Кого-то хотел защитить. Защитник хренов. Подставился как дурак. Посчитал, что броник спасет. Но жахнули в меня с двух сторон. Девка выстрелила из какого-то мудреного пекаря и пацан какой-то из Макарова приложился. Серьезно подготовились черти. Не ожидал. А за кого вписался? Зачем сам решил подставиться?

Пытаюсь вспомнить. Получается с трудом. Откуда-то из глубины души выплывает имя.

Ира моя. Люблю.

И тут же как тумблер проворачивается! Точно, твою мать. Ирка моя. Ирочка!