Книга Грязный Цербер, страница 57 – Виктория Сталь

— Ладно, — сказала она наконец. — Забудем. Я болела, ты выполнял контракт. Ничего не изменилось.

— Ничего, — эхом отозвался он.

И оба знали, что это неправда.

_____

За ширмой Герман сидел на стуле, прижимал забинтованную руку к груди и смотрел в стену с надписью «Я ЗНАЮ». Три дня до Романова. Три дня до того, как всё изменится. Он будет готов.

И он знал: если придётся выбирать между её свободой и своей местью, он уже выбрал. Но он не скажет ей. Никогда. Это знание останется здесь, выцарапанным на стене, скрытым за шёлком ширмы, за сталью намордника, за пустыми глазами цербера.

Там, где никто не увидит.

Марта поднялась на второй этаж затемно.

Она всегда вставала рано, привычка, въевшаяся за пятнадцать лет службы у Клана. Но сегодня её разбудил не будильник, не крик петухов, которых держали на заднем дворе, а тревога. Глухая, сосущая под ложечкой, которая не давала спать с тех пор, как госпожа заболела. Марта знала: с церберами шутки плохи. Они не сиделки, не няньки. Их дело охранять, а не лечить. И если цербер сидит у постели больной подопечной всю ночь, это не просто нарушение протокола. Это знак.

Она тихо поднялась по лестнице, стараясь не скрипеть половицами. В коридоре второго этажа было темно, дежурная лампа погасла, и никто не потрудился её заменить. Марта достала из кармана огарок свечи, зажгла его и, прикрывая пламя ладонью, подошла к двери Эли. Приоткрыла, осторожно, на пару дюймов.

Увиденное заставило её замерзнуть на пороге.

Герман спал на стуле. Не стоял на посту, не сидел за ширмой, выпрямив спину, спал. Его голова упала на грудь, плечи опущены, длинные ноги вытянуты вперёд почти до самой кровати. Одна рука лежала на подлокотнике, вторая, правая, забинтованная, была прижата к животу, будто он охранял её даже во сне. На белой марле проступали желтоватые пятна мази, а у запястья, где бинт сбился, Марта заметила край ожога, багровый, воспалённый, с волдырями.

Она перевела взгляд на Элю. Госпожа спала спокойно, впервые за трое суток. Её лицо разгладилось, дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты. На лбу всё ещё лежал компресс, уже высохший, сбившийся набок. Рядом на тумбочке стояла миска с водой, градусник и пустая чашка из-под чая с лекарством.

Марта бесшумно вошла в комнату. Привычным движением поправила компресс на лбу госпожи, коснулась её щеки, жара не было. Затем подошла к Герману. Он не проснулся, цербер, который слышал мышиный шорох за три комнаты, сейчас не услышал, как она стоит в двух шагах. Значит, вымотался до предела. Марта взяла со спинки стула его куртку, старую, армейскую, которую он, видимо, накидывал на плечи ночью, и осторожно укрыла его. Он не шелохнулся.

Свеча догорала. Марта постояла ещё минуту, глядя на них, на цербера, который спал на стуле, и на девчонку, которая спала на кровати. Между ними было три шага и целая пропасть правил, запретов, имплантов и контрактов. Но сейчас, в предрассветной тишине, они выглядели просто двумя смертельно уставшими людьми.

Марта перекрестилась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

_____

Эля проснулась от тишины.

Не от кошмара, не от крика, не от грозы за окном. От тишины, глубокой, непривычной, почти оглушительной после трёх дней лихорадочного бреда. Дождь кончился. Вороны молчали. Даже половицы не скрипели. Весь особняк замер, будто затаил дыхание.