Книга Грязный Цербер, страница 55 – Виктория Сталь

Он почти верил в это.

_____

Он встал, резко, едва не опрокинув стул. Вышел за дверь. Прикрыл её за собой. И только в коридоре, в полной темноте, дал себе волю.

Он не кричал. Не бил стены. Он просто стоял, прижав обожжённую руку к груди, и дышал, тяжело, рвано, с присвистом сквозь прутья намордника. Имплант пищал не переставая. Уровень агрессии зашкаливал. Контракт фиксировал нарушение, не критическое, но достаточное, чтобы отметиться в логе.

«Слабость. Ты слабак. Ты позволил ей коснуться тебя. Ты терпел боль, как пёс, который ждёт хозяйскую ласку. Ты цербер. Ты зверь. Ты не имеешь права на это».

Он зажмурился и заставил себя думать о другом. О мести. Об имени. О человеке с ножом. О том, ради чего он вообще подписал контракт. Но мысли возвращались к ней, к её лицу, затихшему после его прикосновения, к её дыханию, ставшему ровным и спокойным.

Он запретил себе думать. Запретил чувствовать. Запретил вспоминать.

_____

Марта вернулась под утро.

Она возникла из предрассветного сумрака, запыхавшаяся, с мокрым от дождя плащом, но с решительным блеском в глазах. В руках она сжимала свёрток: пакетики с порошками, бутылочку с травяной настойкой и старый ртутный градусник, завёрнутый в тряпицу.

— Достала, — выдохнула она, увидев Германа в коридоре. — Всё, что нужно. Аптекарь даже градусник дал, представляете? Сказал, вернёте, когда поправится.

Герман молча кивнул. Марта заметила его руку, он всё ещё прижимал её к груди, и даже в тусклом свете коридорной лампы было видно, что с ней что-то не так.

— Что с рукой? — спросила она, прищурившись.

— Ничего.

— Покажите.

— Я сказал, ничего.

Но Марта была не из робких. Она прожила в этом доме пятнадцать лет, пережила трёх церберов и знала: эти парни никогда не говорят правду о своих ранах. Она шагнула ближе, взяла его за локоть, он не отдёрнул, что само по себе было странно, и осторожно закатала рукав.

Увидев ожог, она ахнула.

Кожа на запястье вздулась волдырями, красными, воспалёнными, с желтоватой жидкостью внутри. Ожог расползался вверх по предплечью, захватывая участок размером с ладонь. Это было серьёзно. Очень серьёзно.

— Это она? В бреду схватила?

— Да.

— И вы не вырвали руку?

— Нет.

Марта покачала головой. Она достала из кармана ту же мазь, что приносила в прошлый раз, после его разбитых костяшек, и молча принялась обрабатывать волдыри. Герман стоял неподвижно, прижавшись спиной к стене. Терпел. Мазь холодила, и это было почти приятно, по сравнению с тем, что было раньше.

— Я не скажу ей, — сказала Марта, заканчивая перевязку. — Если вы не хотите.

— Не хочу.

— Но она всё равно узнает. Рано или поздно. Увидит бинты, спросит. А она не дура, догадается.

Герман ничего не ответил.

Марта завязала узел на бинте и отступила на шаг. Она смотрела на него, на цербера с обожжённой рукой, который сидел с умирающей девчонкой всю ночь, и что-то в её лице изменилось. Не страх. Не жалость. Понимание.

— Вы странный цербер, — сказала она. — Другие на вашем месте давно бы потребовали замену. А вы сидите с ней ночами, меняете компрессы, терпите ожоги.

— Контракт, — ответил он глухо. — Я выполняю контракт.

— Контракт не требует терпеть ожоги сверх необходимого. Контракт разрешает применять силу для самозащиты. Вы могли отдёрнуть руку. Вы не отдёрнули.